Alternative: Долина Золотоискателей

      – Мы должны что-то сделать! Франческо в ярости! Он погубит и себя, и других безумцев…       Грегори переводит на Патрицию глаза, а она продолжает что-то говорить. Вот только слова ее смешались и потеряли смысл, голова идет кругом.       – А что, если у них тоже оружие? За мешок золота он может получить и пулю! Грегори, прошу! Мы должны спасти Франческо! Спасти ранчо!       Она права. Лихорадочно думая, стараясь сосредоточиться, Грегори переводит взгляд на дом и шепчет:       – Для начала нужно сообщить все Джейдену, Хантеру и мистеру Дюрану. Потом организовать несколько… рабов, чтобы помочь Франческо выгнать воров с земли. А я… я должен защитить его от лихорадки.       Грегори разворачивается и идет к конюшням. После гибели Рея Дюраны перегнали Алтея в другое стойло с лошадьми. Алтей будто понимал, что с его другом случилась беда и не никак не мог успокоиться. Он не привык быть в одиночестве, поэтому ему нашли компанию.       Грегори идет все быстрее, а злость все отчаяннее. Не верится, что отец пошел на подобное. Он мерзавец и подонок, но ведь даже у сделок с сатаной есть правила, которым необходимо следовать. А ведь стоило сразу заподозрить неладное, когда он не удрал в первый же день. Слишком уж лакомый кусок лежал прямо перед носом, тут уже не до чести и правил. Благо хотя бы отец Франческо получил обговоренную сумму. Но какой же ценой! Вероятно, отец и братья подкупили кого-то из рабов, чтобы те сложили динамит в подвал. Отец знал: Колтону не победить Франческо на скачках. По возвращении домой семейство Дюран ожидал неприятный сюрприз. Вот только смерть Рея и нежелание Джейдена делать уборку даже сейчас помешали им воплотить свой безумный план. Пострадала лишь куча мусора и… один человек.       Патриция уверенным шагом идет за Грегори. У общего стойла ее перехватывает Хантер. Поток ругани доносит: Хантер уже тоже в курсе происходящего. Он кричит что-то Грегори, но тот не отзывается, все мысли – о Франческо. Нет ничего важнее сейчас. И, увы, лишь один человек может разобраться с семьей Ридов. Тот, в ком течет их кровь. То, как отец думает, Грегори знает наизусть, его мотивы ясны, осталось понять, какого черта он задумал теперь. Необходимо отрезать змее голову, а не искать противоядие.       Грегори выводит Алтея из стойла и с удивлением обнаруживает Патрицию. Она не ринулась с братом на помощь Франческо, ждет. Но время на разговоры лучше не тратить. Грегори проходит мимо нее, собираясь вскочить в седло, но не успевает:       – Грегори, ты выбираешь не тот путь, нужно… – Она схватила его за рукав истрепанной рубашки.       – Нет, Патриция, с точностью да наоборот. – Он говорит четко, но старается, чтобы голос звучал мягче. – Я делаю правильный выбор. – Он вырывает руку, и ладонь бьется о бедро, выбивая из кармана спички, деньги и ключ от комнаты Франческо. Грегори судорожно подбирает все обратно. Нельзя потерять ключ!       – Но Франческо побежал совсем в другую сторону…       – Это не значит, что, решив отправиться к своей семье, я отрекаюсь… от вас. – Грегори зачесывает ладонью волосы назад, проклятые, они бьют по глазам. Надо постричься, когда все кончится. – Я хочу разобраться со своим отцом. Он обещал покинуть город. Если я не смогу воззвать его к рассудку, то хоть буду в курсе планов. Так я смогу защитить… ранчо.       – Я пойду с тобой.       – Не нужно, Патриция. – Грегори сглатывает от накатившей неловкости. – Там опасно, зачем? Братьев моих стало меньше, но их численное преимущество никуда не делось. Помоги лучше здесь…       Но она снова делает шаг и еще раз дергает его за рубаху.       – Я подслушаю ваш разговор и все расскажу шерифу. Буду свидетелем! Грегори… – в ее глазах блестит решимость, – я одного тебя не пущу.       Какая же странная девушка… а ведь стоило удивиться, еще когда открылось ее умение держаться в седле. Неужели на Диком Западе они все такие?       – Ладно, – сдается Грегори. – Хорошо. Бери лошадь. Но как только станет опасно, ты даешь деру прямо до ранчо! Ты меня поняла? Патриция?!       – Хорошо, не кричи…       Пока Грегори седлает Алтея, Патриция выводит незнакомую лошадь – и вот они вдвоем уже спешат к выходу с ранчо. Не стоит бросаться в галоп на территории поместья, рабы снуют туда-сюда. Да и надо прийти в себя. Как только ветер начнет свистеть в ушах, когда кровь вскипит от стука копыт, разум сузится до одной мысли: «Быстрее бы добраться». А сейчас Грегори нужно пять минут. Пять минут, чтобы отчаянно попытался понять свое место в этом суматошном мире.       Вечная дорога. Лишения. Омерзение, с которым относились к семье Ридов. Бродяга, оборванец, рыжий – самое безобидное, что кричали Грегори вслед. Но тогда он хотя бы мог покинуть места, где ему делали больно. Удивительно, но прибытие на ранчо Дюранов отобрало то единственное, что оставалось в его распоряжении… надежду. Он не заметил, как намертво прирос к этой земле.       В эти жалкие пять минут в эпицентре бури Грегори наконец понимает все слова Франческо о доме, долине, сердце. Вот почему он взял мушкет и ускакал защищать то немногое, что уцелело. Вот только… уцелело ли? Куда идти потом? Что делать? Позади – догорающее кострище и хаос, долину затопила ненависть. Безнадежно.       Но, в отличие от Франческо, который прирос стопами к траве своей земли, Грегори ведь осознает важность самой жизни. Если придется покинуть это место и вновь двинуться в путь, он переживет. А Франческо? Он тоже наверняка. Он скоро поймет: его отчаянное сопротивление убивает эту землю. Но Грегори не отступится. Вдруг потеряно еще не все? Он попытается сохранить и долину, и Дюранов.       Грегори оглядывается на пустое поместье, в которое постучался хаос, потом скользит взглядом по силуэту Патриции – и дает Алтею команду изо всех сил. Сегодня нужно обогнать ветер. И саму судьбу.       – Пошел!       В этой скачке Грегори с грустью вспоминает Рея. Вряд ли есть еще на свете такие кони, как этот. В него будто вселился дух долины, истинной свободы и непокорности. Он скакал так быстро, что становилось одновременно дурно и хорошо. Алтей прекрасный конь, но ему никогда не сравниться с Реем. Грегори осознает это, пока они поднимают пыль по дороге. Лошадь Патриции отставала футов на сто. Грегори не решается гнать Алтея в аллюре, боясь, что его ноги не готовы к таким перегрузкам. Но Алтей мчится, как может, и от топота его копыт хлопковые коробочки отваливаются и взлетают ввысь, напоминая морскую пену на восточном побережье. Море… Грегори нравились северные штаты, нравилось жить у океана. Правда никто и никогда его не спрашивал.       Коттон-Таун кажется незнакомым – и враждебным. Грегори то и дело ловит долгие, настороженные, а то и полные ненависти взгляды. Неудивительно: рыжий чужак, перемазанный пеплом, кровью и грязью, на чужом коне, а за ним – девушка на коне, девушка, о которой ходят мерзкие слухи. А еще город как-то опустел. Грегори с Патрицией миновали уже пару кварталов, но практически нигде не горят окна, нет даже пьянчуг в канавах. Спиной Грегори чувствует напряженный взгляд Патриции. Да ему и самому не по себе. Их пьянчуга шериф то ли спит на дороге, то ли мертв. Непонятно. Однако времени проверять нет.       Он спешивается на два дома раньше, чтобы Алтея не заметили, и жестом велит Патриции сделать то же самое.       – Как и договаривались. Ты идешь к восточному окну, а я зайду в дом и… пообщаюсь с семьей.       Наверное, она видит, как яростно он сжимает челюсть, поэтому просит:       – Грегори, не заходи далеко…              Поздно. Каждый зашел за свою черту.              Грегори быстро шагает к дому, не без удивления отмечая, что там свет горит. Керосиновая лампа стоит прямо у окна. Зрелище печальное: все побито, измазано краской, кое-где валяется яичная скорлупа. Грегори нетрудно представить, какая злоба переполняет сейчас сердце отца – униженного, проигравшего все. Переступать этот порог опасно. Шансов вернуться целым и невредимым мало. Но колебаться нельзя. И очень хочется посмотреть подонкам в глаза.       Патриция, пригнувшись, уже обходит дом сбоку. Не стоило брать ее. Не стоило. Грегори какое-то время наблюдает за ней, а потом аккуратно срывает со своей шеи ключ и тоже подбирается к окну, стараясь дышать через раз.       – Ты точно идиот. Осел – и то умнее тебя. – Это голос Перри. Он, конечно, не самый умный парень в Штатах, но поумнее братьев. – В подвале порох, на чердаке порох, даже тут порох! Да мы живем на пороховой бочке. А ты вздумал зажечь лампу? Может, мне сразу выстрелить тебе в лоб?       – Себе выстрели в лоб, умник. Ничего не видно. Писать сложно, – отвечает кто-то еще. – И так половину букв не помню, а теперь еще и не вижу. Надоело!       – Сиди и пиши. Времени немного.       А вот уже этот голос легко узнать из тысячи… Отец. Значит, они все дома. Ждут, пока горожане разорвут друг друга, а сами строят очередные козни.       Ноги дрожат, руки дрожат, а язык прилип к нёбу. Страшно. Впрочем, неудивительно. Грегори распрямляется и, решившись, быстро вставляет ключ в дверь.       Заветный щелчок, шаг вперед и хлопок двери. Самое неловкое и безрассудное появление дома. В комнате полумрак, но хорошо видно, что отец и братья потрясены.       – Грегори?!       – Собственной персоной! – кричит он, решив нападать первым. Удивительно… но голос даже не дрогнул. Душа дрожит, а тело слушается. – Я здесь по одной причине. Хочу узнать, когда ты молился за упокой мамы?       Грегори бьет сразу в цель. Мама священна, даже после смерти. Ее потеря оставила шрам на сердце каждого в семье: она была милосердна, щедра и много-много улыбалась, будто в противовес отцу, который дома из торгаша превращался в черную молчаливую тучу. Она сглаживала углы и понимала каждого из сыновей, втайне надеясь родить дочь. Почти втайне… она всегда жаловалась на отсутствие помощницы.       Кто-то из братьев подскакивает, но отец жестом велит им успокоиться. Прекрасно. Грегори тем временем пытается разглядеть, какого черта они тут делают и зачем им так много бумаги. Или у него окончательно поехала крыша, или пришла долгожданная смелость, но он зажигает керосиновую лампу своими спичками и видит… Письма. Десятки писем лежат на столе. Разве у отца так много друзей? Да был ли вообще хоть один? Братья переглядываются и все же садятся. На столе и револьверы. Одна пуля – точно для Грегори. Скосив глаза, он замечает макушку Патриции в дальнем окне. Что ж. У него есть свидетель. Пора действовать.       – Как ты мог так поступить с семьей Дюран? Ты обещал, что покинешь город, когда пройдут скачки! – кричит, он, вот только отец в его года уже не обращает внимания на крики детей. – Рей был всем для Франческо, а ты погубил их! Ты гнался за чужими деньгами, устраивая это мерзкое пари! И посмотри, во что это вылилось!       – Напомню, Грегори, ты потерял брата, – сухо обрывает отец. – Я потерял сына.       – Колтон умер по своей вине! Он пытался опрокинуть Франческо хлыстом! Не нужно изображать скорбь, тебе плевать на Колтона, как и на каждого из нас! – Грегори сжимает кулаки. – И ты глупец, раз думаешь, что Дюраны отдадут тебе землю!       – Жаль, рабы не такие смышленые… – Отец словно обращается и ни к нему. – Может, и правда не стоит давать им свободу? Не смогли довести дело до конца.       Кровь стынет в жилах. Неужели это все-таки правда? Он планировал взорвать поместье, со всеми людьми в доме? С рабами, с Дюранами, с ним – родным сыном… Неужели у этого человека не осталось ничего святого?       Нет. Ничего. И неожиданно страх окончательно уходит. Что ж, отец не образумится и не раскается ни при каких обстоятельствах. Слова бессильны.       Отец берет в руки револьвер, но не поднимает, не наводит на Грегори. Лишь дает понять: «Живым не уйдешь». Ловушка захлопнулась. И плевать. Отчего-то совершенно плевать. Грегори мог потерять всех тех, кто теперь ему дорог, все то, что стало домом. Потерять из-за тех, с кем даже не чувствует родства. Риды – пламя, которому суждено сжигать все на пути. И сам Грегори – не исключение. Не просто так он чувствует себя грязным, не просто так задохнулся от боли, когда Франческо заподозрил его в предательстве. Жаль, сдери с него скальп, прополощи, – чище не станет. И в голове одна мысль: «Матушка, неужели, умирая, ты видела такую судьбу для нашей семьи? Как же мне поступить?»       – Ты собирался убить и меня тоже? – впустую спрашивает он. – Ведь я…       – Грегори, ты отброс, – прерывает Перри. – Ты отброс! Омерзительный предатель, худший из Ридов. Матушка бы не пережила такого поступка!       – Я…       Но грудь пронзает боль. И пусть Грегори знал, что он изгой. Знал, что они напомнят. Вот только ему есть что ответить:       – Перри, поясню специально для тебя. Предал я вас, потому что вы, каждый из вас – подонки, каких нужно еще поискать в Америке! – Наконец получается глубоко вздохнуть. – Да, вы правы. Я – отброс. Предал свой род, свою семью. Но лучше я сохраню чистую совесть, чем получу все деньги мира ценой чужой боли. – Грегори смотрит отцу прямо в глаза. – Я не святой, нет. Я отвечу перед Богом, когда придет время. А перед кем будете держать слово вы, я не знаю. Ублюдки.       – Что ты сказал? – ревет Перри.       – Не важно, не обращайте внимания, мальчики. – Отец все так же хладнокровен. Это впечатляет. Ведь кожа Грегори покрылась испариной от ужаса. Он окончательно осознал все. Что было и что будет. С семьей. С городом. Со всеми.       Истинные приоритеты каждого, кто оказался втянут в этот ад, просты. Для Ридов – золото, для горожан – золото, для мистера Дюрана – золото, для Джейдена – золото, для Хантера – золото, для Патриции – золото, а для Франческо – долина. Все это время он защищал свой мир… от каждого? У него нет друзей, нет союзников, все ослепли в желании легкой наживы. Золота. И, черт возьми, Грегори бы отдал все это чертово золото, лишь бы переломить ход событий. Но это не в его власти. И этого было бы недостаточно, чтобы спасти волю Франческо, волю Рея. Она еще живет. Она спрятана в долине – может, лежит на дне того небольшого горного озера, сокрытого от глаз людей? Но ведь и его разнесут на куски, в желании найти самородки.       От гнева руки дрожат, мысли путаются. Вот что наделал отец, что наделали братья. Они без сожаления разрушают чей-то маленький мир.       В грудь Грегори впиваются крюки и тянут в разные стороны.       – Ты всегда был другим, Грегори, – снова тихо заговаривает отец. – Наверное… ты унаследовал слишком много от своей матери. Доброта, что красит женщину, превратила тебя в червяка и слюнтяя. Ты святоша. Никто из нас не пожалел, что ты ушел, никто даже не заметил. И знай. Настанет день – и Дюраны, если переживут, конечно, эту ночь, тоже пошлют тебя куда подальше. Ты потерянный мальчишка. У тебя никогда не будет дома.       Грегори открывает рот и резко закрывает. Значит, у отца настолько все схвачено? Подкупленные рабы успели доложить, насколько дорога Грегори стала эта чужая семья? Вот только… пророчество почему-то совсем не ранит. Грегори ждет, что его захлестнет море боли, но… нет. Тишина. А уж его слова про дом… да о чем он? Грегори никогда и не знал значения слова «дом». Сидя в телеге, этого не познаешь.       Пора заканчивать. Патриция услышала достаточно. Нужно сделать хоть что-то, да только ноги словно прибиты к полу, глаз от ухмыляющегося лица отца не оторвать. Есть ли у этого ада конец? Кто его первопричина? Сам отец? Тот проклятый везунчик Лопес? Сама судьба? И неужели никто из братьев не понимает, что могут легко разделить судьбу Колтона? Для отца нет незаменимых. Вон Перри уже вьется рядом. И у всех на уме лишь золото, золото, золото.              А у тебя, Грегори Рид?              – И если ты думаешь, что это все, то ошибаешься. – Перри продолжает вместо отца. Грязная свинья. – Скоро ты не узнаешь эти края, Грегори. – Он берет одно из писем в руку. – Смотри, как их много… хотя в каждом всего пара строчек. «В Калифорнии, близ городка Коттон-Тауна, найдено золото. Огромные залежи. Срочно направить рабочих. Срочно. Точные координаты».       – Вы не посмеете! – Рыча, Грегори делает шаг вперед.       Но ему ли не знать, что совести у них нет?       – Завтра письма полетят в разные стороны, и уже через месяц от вашей любимой долины не останется и следа. – Отец улыбается и добавляет: – Все честно. Я выполню свое обещание и уйду. Деньги им я уже отдал.       – Тогда зачем…       Лицо его становится хищным, взгляд тяжелеет.       – Потому что я не позволю им победить. Это будет Пиррова победа… но моя. Весь этот порох, письма – все это для рабочих, эмигрантов и каждого, кто захочет оторвать кусок от земли Дюранов. Уже через пару месяцев долина зеленных пастбищ, холмов, лесов превратится в долину золотоискателей. И не надо так переживать. Рано или поздно, со мной или без… это все равно бы случилось. Все будет уничтожено.       – Все… – вторит Грегори.       – Ну и, конечно, не советую тебе оставаться в городке. – Отец вновь улыбается, с фальшивой заботой. – Рано или поздно Дюранов кто-то пришибет. Хотя Франческо лучше не видеть того, как умирает все, что ему дорого.       – Подонок…       Вот теперь Грегори страшно. По-настоящему страшно. Значит, и ему, и Франческо уготовили судьбу мертвецов, что бы они ни выбрали? Так переплелись нити в их полотне судьбы? Нет. Ни за что. Один из них должен спастись, и последнее возможное решение очевидно.       – Значит, моя семья – разрушение, я – разрушение, – шепчет Грегори.       Он с самого начала понимал: отец уже не выпустит его из этого дома. Будет держать и наблюдать, как сын-предатель мечется взглядом от револьвера к двери. Господи… здесь стоило бы проклясть судьбу, осыпающую лишь несчастьями…       Но это неправда. Грегори был счастлив, хоть и совсем немного.       В день, когда он, «паршивый» сын, вновь ушел из дома и повстречал Франческо. Хмурого парня, который любит свою землю больше всего на свете, доброго ранчеро, который познакомил его с самой чудной семьей на всем Диком Западе. Принял. Впустил в свой мир. И позволил остаться.       Страшно. Грегори правда очень страшно.       Почти так же, как когда он увидел, что делает Колтон. Однако, если в природе Ридов – уничтожать все на пути, малое, что Грегори может сделать – воспользоваться этим проклятием своей семьи.       – Да, я изгой, да, я не найду места в своей жизни, да, мой удел улица и дорога. – Слез нет, они высохли. Сердце колотится. Нужно найти силы перекричать его, его и тысячи голосов в голове. – Но знай, я ненавижу себя! Ненавижу всей своей потерянной душой, и есть что-то большее… это ненависть к вам всем! К этим рыжим волосам, веснушкам, серым глазам, вздернутым носам! К роду моему! Я жалею, что не просто родился, я жалею, что родился одним из Ридов. Мы, отец, – прокляты.       Замолчав и улыбнувшись, Грегори облизывает губы.       – Но здесь и сейчас я решу это проблему, здесь и сейчас я стану свободным, здесь и сейчас я спасу не только Дюранов, но и остальной мир. – Он выдыхает, прикрывая глаза. – А уж Бог вынесет каждому из нас свой приговор.       Грегори хватает лампу и запускает в стол отца. Искры, керосин, алкоголь и… порох. Четыре друга собрались, чтобы устроить апокалипсис. Наконец страх проступает на лицах отца и братьев, а Грегори не покидает мысль, что он безумен. Время замедлилось. Взгляд ловит каждый язык пламени, каждую искру от столкновения бутылок.       В окне маячит испуганное лицо Патриции. Грегори совсем забыл о ней. Что она думает о нем? Считает героем или трусом? А может, он глупец. Ребенок, не способный ни на что. Не важно. Вот теперь по-настоящему не важно.       Братья кидаются в стороны, но поздно: огонь почти добрался до ящиков с порохом. Грегори расставляет руки в стороны, чтобы, не дай боже, ни одна рыжая крыса не сбежала. Все это время он смотрит Патриции в глаза, а когда понимает, что время на исходе, шепчет одними губами:       – Беги…              

* * *

      Патриция успевает пробежать не так много, когда взрыв накрывает ее. Она падает на колени, прикрывая голову руками. Девушка встает как можно быстрее и подбегает к Алтею, но тут все же решает обернуться – и осознание пулей пронзает ее сердце. Посреди дороги лежит Грегори. Никого из его братьев нет. Минуту назад он ведь подорвал себя вместе со своей семьей.       Патриция бросает отвязывать лошадь и кидается к нему.       – Грегори…       – Что ты делаешь… – Подбежав, она понимает: он весь в крови, левая рука и нога сломаны, кисть раздроблена. – Пат… ци… что ты делаешь?       – Что? Что мне сделать, Грегори? – Слезы сами бегут из глаз. – Скажи, чем я могу…       – Поспеши к холму, я умоляю…       Он захлебывался кровью. Из бока торчит кусок древесины. Красное пятно расцветает на рубахе все ярче.       – Кх, Патриция, спаси брата…       – Но ты…       – Прошу. – Грегори говорит тихо, его слова было тяжело разобрать. – Меня поздно спасать, но Франческо… Прошу тебя. – Грегори смотрит ей в глаза, мучительно собираясь с силами. – Пусть… пусть бросает ранчо. Проси его на коленях… оно погубит вас всех. Золото… золото уже вынесло приговор вашей земле. Долину… Долину не спасти… прошу… Но все еще можно спаси Франческо.       Когда Грегори вместе с девушкой только оседлали лошадей, дождь был далекой сизой мглой на горизонте, теперь же он догнал их. Мелкие капли поначалу редко постукивают по каменной мостовой и гулко бьются о донья перевёрнутых бочек, но буря усиливается с каждой минутой. На дорогах образовываются лужи. Улицу озаряет пожар, пламя уже перекинулось на два соседних дома. Оно может сожрать весь город. Легкому дождю, не победить огонь. Горожане ищут золото, им не до того. Золото – Левиафан, как и предрекал Франческо, пожирает все на своем пути. В лужах на мостовой жутким цветком распускаются алые лепестки.       Патриция встает и идет к Алтею. Он недоумевает, отчего его рыжий верный друг лежит так неподвижно.