Чувство ритма

      Постояв в полной тишине какое-то время, размяв сомлевшие от тяжести гитары плечи, прокрутив весь диалог с самого начала, Джисон уныло побрёл по лестнице. «Ну и кто тебя просил говорить о выступлении? — корит сам себя музыкант, выйдя на улицу. — Тебя же никто не спрашивал! Сам виноват, идиот. Что я ребятам скажу?»       Прохладный вечерний ветер немного успокаивает раздосадованного парня, одиноко бредущего по практически безлюдной улице, беспорядочно развевая его слегка отросшие чёрные волосы, взъерошивая их на макушке, будто гладя утешительно. «Пф... Я считал тебя другом, я столько сделал ради группы... Серьёзно? — Джисон снова прокручивает в голове слова уже, видимо, бывшего приятеля, что так задели его. — Грёбаной мечты? А может, и правда, я слишком зазнался...»       С такими размышлениями парень и добрался до дома. Аккуратно прислонив гитару к стене, Джисон направился в свою комнату (не забыв поздороваться с тумбой), чтобы сесть за компьютер и не вставать из-за него до самого утра. Потерев уставшие глаза, он надел свои повидавшие виды очки и принялся за работу. Пролистав километры переписок, проштудировав всевозможные документы, имеющиеся на компьютере, парень всё-таки смог отыскать обрывки записей с первых репетиций и даже пару фотографий нот, правда, только от одной песни. На это ушло добрых четыре с половиной часа — за это время на столе скопилось три опустошённых и наполовину смятых банки энергетиков, а в телефоне накопилось много непрочитанных сообщений от руководства и чёрт знает от кого ещё. Осознав весь объём работ, Джисон глубоко вздохнул, откинувшись на кресле, отчего то отъехало назад, понимая, сколько бессонных ночей он проведёт перед экраном, снова сбив и так с колоссальным трудом восстановленный режим. До выступления остаётся чуть больше недели, а они так и не сдвинулись с места — эта мысль сильно тяготит нашего героя, на которого свалилось к тому же ещё и чувство вины из-за ситуации с бывшим членом группы. Глубоко вдохнув, парень продолжает сравнивать уже записанные ноты с доступными аудиозаписями, вносить правки и ненавидеть свою жизнь. Слова Чонсу так и лезут в голову, вытесняя благоразумные мысли, да ещё и энергетик размывает сознание в попытке побороть непреодолимое желание спать. Ударив себя пару раз по щеке, Джисон пытается сконцентрироваться на работе и абстрагироваться от всего, однако это оказалось не так-то просто. Саморазрушающие, навязчивые мысли заполоняют разум, не давая спокойно заниматься делом.

«Зачем это всё?» «Эгоист» «Ты неудачник, Джисон» «Ты так ничего и не добился»

«Всё бессмысленно»

«Да пошёл ты»

      Часы тянутся предательски медленно, Джисон потерял уже счёт времени, в сон тянет всё сильней, а смятые банки беспорядочно лежат на столе, некоторые из которых благополучно скатились на пол, а работа так и не сдвинулась с места. Закрыв лицо руками, парень запрокинул голову назад и вздохнул с горечью. — И правда, чего я добился? — прошептал он, разнимая руки, устремляя глаза в тёмный потолок. — Я не смог дать своей группе ничего, кроме проблем. Да и что нам даст это выступление? Выступим, что дальше? В лучшем случае денег, что нам предложили, хватит, чтоб выпить разок-другой, а потом опять придётся сводить концы с концами.       Усталый взгляд задумчиво прошёлся по шероховатой стене, завешанной различными снимками и рисунками, и остановился на фотографии с того самого дня рождения, где юному Джисону вручают такую желанную гитару, с которой он до сих пор не расстаётся. Тогда этот амбициозный подросток был невероятно целеустремлённым, упорным и жизнерадостным, а в его глазах горели огонь и рвение к заветной мечте. С самого раннего детства любил он слушать музыку и мечтал сам её создавать, и, несмотря на насмешки со стороны одноклассников, скепсис друзей и далеко не богатое положение семьи, ничто не могло заставить юного Джи (так его называла мать) свернуть со своего пути.       Гитара Джисона давно перестала быть просто инструментом. Она стояла в углу комнаты, чуть наклонённая к стене, будто тоже устала после очередного дня, но всё равно держалась с тем упрямым достоинством, которое Джисон почему-то всегда считал почти человеческим. Чёрный корпус с глубоким красным отливом поблёскивал в свете настольной лампы, который обнажал несовершенства деки: царапины. Мелкие, неаккуратные, не те, которые можно было бы выдать за «винтажную изюминку»: одна длинная шла возле нижнего рога корпуса, другая пряталась у края деки, третья появилась после концерта, где Джисон, будучи на пике собственной самоуверенности и абсолютного отсутствия навыков правильной транспортировки, чуть не впечатал инструмент в металлическую дверь служебного выхода. В углу виднелся небольшой скол, дно корпуса затёрто, потому что молодой музыкант слишком часто ставил её куда попало: на пол, на диван, на табуретку, на ту самую тумбу, с которой даже мебельный мастер вступил бы в заведомо проигрышный бой. На корпусе держатся те самые наклейки. Джисон пару раз порывался их снять, даже садился, специально вооружившись салфетками, терпением и выражением лица человека, который наконец-то готов повзрослеть. Через минуту он аккуратно приглаживал отставший край обратно. Не смог. Потому что наклейки были оттуда же, откуда и первые мозоли на пальцах, первый сорванный голос, первая песня, сыгранная без единой остановки, первая репетиция, где он понял: звук может не просто нравиться, а жить под кожей.       Иногда после репетиции Джисон возвращался домой поздно, бросал сумку у двери, здоровался с тумбой, которая молчаливо продолжала изображать из себя всего лишь предмет интерьера, а не проказливую мебель, и первым делом доставал гитару из чехла. Сначала он осматривал корпус: пальцы проходили по лаку осторожно, почти невесомо, большим пальцем он задерживался возле скола, нахмуривался, будто видел его впервые, хотя знал каждую неровность, каждую шероховатость наизусть. Потом брал мягкую тряпочку из микрофибры, ту самую, серую, которую никому не давал трогать. Чанбин однажды попытался вытереть ею разлитую газировку, и Джисон издал такой протяжный и громкий звук, что Хёнджин потом три дня уверял всех, будто стал свидетелем изобретения нового вокального приёма. Корпус он протирал круговыми движениями, без нажима, особенно внимательно возле ручек громкости и тона, вокруг звукоснимателей, у бриджа, где собиралась пыль и мелкая липкая грязь после долгих прогонов. Струны протирал отдельно. Зажимал каждую через сухую микрофибру и проходился от бриджа к грифу, снимая с металла следы пота и той нервной, почти лихорадочной игры, с которой он обычно добивал финальные припевы. Особенно тщательно чистил басовые струны: между витками обмотки любила застревать грязь, и Джисон ворчал себе под нос, что, если бы человеческие проблемы можно было вычистить так же, он бы давно стал святым. При смене струн он становился почти пугающе сосредоточенным: снимал старые, раскладывал новые по порядку, проверял колки, протирал лады и накладку грифа слегка влажной тканью, не спеша, словно от этого зависело не звучание инструмента, а его собственная жизнь. Если дерево выглядело сухим, он доставал маленький флакон специального масла и наносил совсем немного, растирая до тонкого ровного блеска, а потом натягивал струны.       Шестая ложилась первой, тугая, низкая, уверенная. Джисон пропускал её через бридж, заводил в отверстие колка, оставлял правильный запас на витки и начинал медленно вращать ключ. Металл постепенно набирал напряжение. Струна сначала болталась беспомощно, потом выпрямлялась, вытягивалась, начинала отвечать глухим дрожащим звуком. Потом пятая, четвёртая, третья, вторая, первая. Самая тонкая всегда заставляла его задерживать дыхание, потому что рвалась она неприятно резко, с обидным щелчком, после которого всё внутри надрывалось. Когда настройка наконец завершалась, он проводил медиатором по всем струнам разом. Джисон прикрывал глаза и слушал, как инструмент снова становится собой. И каждый раз в груди что-то тихо теплело. Потому что эта гитара знала его лучше многих людей. Она помнила его пятнадцатилетним.       Тогда у Джисона ещё не было настоящей гитары. Больше двух лет он жил с её картонным подобием, сделанным в один из тех дней, когда желание оказалось сильнее здравого смысла, а денег дома не было настолько, что он вырезал корпус из плотного картона, который нашёл за магазином. Форма получилась кривоватой: один край уходил слишком резко, второй был будто обгрызан, но Джисон всё равно покрасил её фломастерами в любимое сочетание цветов. Красный быстро начал полосить, чёрный лёг пятнами, одежда запачкалась, зато в его воображении инструмент сиял как самый дорогой экспонат в музыкальном магазине. Возле «колков» он проделал дырки шилом, потом нашёл старую папину удочку, ту самую, с порванной леской, которую никто давно не трогал. Леска была жёсткая, непослушная, скручивалась кольцами и царапала пальцы, но Джисон всё равно протянул её через картон, закрепил кое-как узлами и скотчем, а потом несколько минут сидел, глядя на своё творение с таким выражением, будто только что собрал машину времени. Звука, конечно, не было. Только сухое пластиковое щёлканье, если задеть леску ногтем, но Джисону этого хватало. Он включал на стареньком телефоне песни Nirvana, ставил громкость почти на максимум, закрывал глаза и поднимался на кровать, потому что кровать была его сценой, а стена напротив — зрительным залом. Он представлял, как свет бьёт в лицо, как где-то сбоку вступает бас, как барабаны держат плотный грув, как толпа подпевает, а он, Хан Джисон, выходит вперёд и берёт соло так уверенно, будто родился с гитарой в руках. Правая у него тогда уже двигалась по-настоящему: кисть расслаблена, движение короткое, от запястья; левая бегала по нарисованному грифу, пальцы зажимали несуществующие лады, мизинец уверенно промахивался мимо воображаемой ноты, и Джисон всё равно улыбался так широко, будто каждый промах был частью легендарного выступления. Иногда он ещё и пел. Тогда он просто орал вместе с песней, сипел на высоких местах, пытался добавить хрипотцу, потому что считал её признаком настоящей рок-звезды, и после каждого припева откашливался с видом музыканта, который страдает ради искусства. Мама увидела его случайно. Она вернулась раньше обычного. Хотя «раньше» в их доме означало просто не глубокой ночью. Пальто на ней было мокрое от дождя, волосы выбились из слабого хвоста, на запястьях остались красные следы от тяжёлых пакетов. Пока папа был на заработках, она работала почти без остановки: брала дополнительные смены, соглашалась подменять коллег, приносила домой усталость вместе с дешёвыми продуктами и всё равно умудрялась спрашивать Джисона, хорошо ли он поел. Тогда он её не заметил: стоял на кровати, с картонной гитарой, с закрытыми глазами, весь в своём громком невозможном будущем, леска смешно вибрировала под пальцами, корпус гнулся от слишком драматичных движений, телефон хрипел динамиком, но на лице Джисона было такое счастье, что мама застыла в дверном проёме. Она не вошла. Только взглянула. В тот вечер она впервые осознала, что для сына музыка была не детским капризом и не очередной яркой игрушкой, которую забудут через неделю. Он не играл в гитариста. Он уже был им.       После этого она начала откладывать деньги. Монеты, мелкие купюры, сдачу с продуктов, оплату за лишнюю смену. Иногда она возвращалась поздно, садилась на кухне и долго растирала пальцы, потому что руки ныли от работы. Джисон видел это и злился на весь мир сразу. На пятнадцатый день рождения он вообще ничего не ждал. Утром проснулся рано, полежал, уставившись в потолок, потом услышал, как мама возится на кухне. Пахло рисом, жареным яйцом и чем-то сладким. Уже одно это казалось праздником. Подарок стоял у стены, накрытый старым пледом. Мама стояла рядом, сжимая пальцы за спиной. На лице у неё была странная улыбка: радостная, нервная, немного виноватая, будто она боялась, что выбрала не то, не так, не достаточно хорошо. Он подошёл, снял плед, и мир на несколько секунд ушел из-под ног. Чёрно-красный корпус блеснул в утреннем свете. Гриф уходил вверх стройной светлой линией, колки поблёскивали, струны были настоящие, металлические. Именинник просто стоял. Мама что-то говорила: что гитара подержанная, что продавец обещал, она в хорошем состоянии, что усилитель пока совсем маленький, но для дома подойдёт, что если не понравится, они попробуют… Джисон не слышал и половины.       Он смотрел на инструмент и боялся дотронуться. В его груди поднималось столько всего сразу, что слова затерялись где-то на подходе к языку. Радость ударила первой, горячая, сокрушительная, почти пугающая. Потом пришло неверие. Затем благодарность, такая сильная, что защипало глаза. Он моргнул быстро, сердито, будто слёзы можно было победить силой характера. Не вышло.Одна всё-таки сорвалась. Он тут же отвернулся, вытер лицо рукавом и пробормотал что-то ужасно невнятное. Мама засмеялась тихо, а потом обняла его со спины, осторожно, потому что между ними теперь была гитара, и Джисон держал её так бережно, будто боялся повредить ее, подышав рядом. С тех пор эта гитара была рядом со всеми версиями Джисона. С мальчиком, который клеил на корпус дурацкие наклейки и клялся, что когда-нибудь будет играть перед огромной толпой, с подростком, который прятал разбитые пальцы в рукавах, чтобы мама не волновалась, с парнем, который впервые вышел на маленькую сцену в баре и так нервничал, что чуть не сбежал, с лидером «QED.», который мог спорить до хрипоты и всё равно каждый вечер возвращаться к одному и тому же инструменту, как к доказательству: когда-то в него уже поверили. Поэтому Джисон не любил, когда кто-то называл её старой. Потрёпанной — можно. Боевой — с удовольствием. Легендарной — желательно громко и при свидетелях. Но старой — нет. Потому что для него она не старела. Она только собирала на себе следы жизни: царапины от концертов, потёртости от переездов, скол от чужой неосторожности, наклейки от маленького Джи, который ещё не знал, сколько всего будет тяжёлого, но уже умел держаться за музыку обеими руками. И когда Джисон проводил по струнам ладонью, приглушая последний аккорд, в комнате на мгновение становилось тихо. Он смотрел на красный отлив на корпусе, на свои пальцы, на потёртый край деки и каждый раз чувствовал одно и то же.       

Эта гитара была первым настоящим «я верю в тебя», которое ему подарили.

Из приятных воспоминаний Джисона вывело сообщение, которое заставило его резко подскочить на кресле, резко забыв про сонливость.

М: Завтра будет ровно месяц, как ты занял у меня денег:) Не забыл?

— Чёрт... Минги... — парень сдавленно выдохнул воздух из лёгких, быстро печатая что-то в стиле: «Конечно помню, завтра отдам». Вслед за этим сообщением он получает незамедлительный ответ:

М: Молодец. Знаешь, почему ты мне нравишься? Потому что тебе не нужно повторять дважды.

      Джисон обхватил голову руками, прекрасно осознавая, что ничего он завтра не отдаст и ему придётся как-то выкручиваться. Может, некогда мальчику на побегушках сделают на этот раз поблажку? Может быть. А может, он словит нож меж рёбер где-то в тёмной подворотне. С такими неприятными мыслями Джисон обессиленно упал на кровать, пытаясь кончиками пальцев дотянуться до выключателя, чтобы избавить свои глаза от едкого света, и мгновенно провалился в сон.