Эффект комильфо

Александр вышел во двор в обед, чтобы размять затёкшие ноги и заодно проверить, не забыл ли Бледный предупредить о новых машинах корпорации. Двор был пуст, затянут паутиной серого, низкого неба, которое давило на плечи своей безнадежностью. Он уже собрался вернуться в дом, когда услышал тихий, пронзительный скрип калитки — звук, похожий на вскрик потревоженной птицы. Соседний участок отделяла от дома Балетки невысокая сетка-рабица, кое-где подпёртая старыми досками, источенными жучком. Александр сначала не увидел никого — только голые кусты, переплетённые, как вены на руке старика, старую скамейку, почерневший от времени грибок-песочницу. — Здравствуйте, — раздалось слева. Голос был сухим, но не неприятным. — Вы у Балетки гостите? Александр повернул голову и чуть не отшатнулся, сердце пропустило удар. Мужчина стоял в полуметре от забора, так близко, что Александр не понял, как он подошёл так бесшумно — ни хруста ветки, ни шороха гравия. На вид — за пятьдесят, но могло быть и меньше; лицо скрывали густые тени от низко надвинутой кепки, делая его похожим на старую, выцветшую фотографию. Он кутался в длинное тёмное пальто, хотя на улице было не холоднее пяти градусов. Руки он прятал в карманы, но всё равно было заметно, как он потирает ладони — одну о другую, быстро, нервно, с тихим шуршанием, будто пытался высечь искру из отсыревшего кремня. — Да, — сказал Александр, отступая на шаг и чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — А вы сосед? — Сосед, сосед. Я здесь давно живу. Меня зовут Мерзнущим, — представился мужчина, и в его голосе проскользнула самоирония. — Потому что всё время мёрзну. Вот даже летом в пальто хожу. Доктора разводили руками: кровь плохая, сосуды узкие, обмена нет. А мне просто холодно. Всю жизнь холодно. Знаете, есть такой холод, который не снаружи, а внутри, в костях. Его ни одна батарея не берёт. Он вытащил одну руку из кармана — Александр заметил, что пальцы тонкие, синеватые, будто присыпанные инеем, с проступающей сеткой вен — и быстро сунул обратно, словно воздух обжигал его. — А вы кем Балетке пришлись? Родственником? Другом? — спросил Мерзнущий, и глаза его под кепкой блеснули острым, почти детским любопытством. — Она редко кого пускает. Я у неё семь лет живу рядом, а в гостях был два раза. Первый — когда забор рухнул от ветра. Я пришёл с инструментом, а она мне чай вынесла на крыльцо — внутрь не пригласила. Второй — когда кошка залезла на дерево, а кошки у неё нет, но она всё равно позвала помочь. Странно, да? — Я так, знакомый, — уклончиво ответил Александр, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А, знакомый. — Мерзнущий кивнул, будто это одно слово объясняло всё мироздание. — Балетка добрая, хоть и странная. Она не всем помогает, но если помогает — то взаправду, до конца. Вы не бойтесь её. Она ночью иногда шумит, танцует, но это она одна. Не выходит. Не беспокоит. Иногда я слушаю её шаги и думаю — может, ей тоже холодно, только по-своему? Он снова засучил руками в карманах, и Александр услышал сухое, шуршащее трение — шерсть о шерсть, кожа о ткань. — Вы ко мне заходите? Чай попьём. У меня тепло, батареи на всю катушку. Я всё равно мёрзну, так хоть вам польза. У меня варенье есть, абрикосовое, и старые пластинки — Гершвина люблю. Александр почти согласился — не потому, что хотел чаю, а потому, что хотел расспросить о Балетке побольше, понять этот странный дом, где ночами танцуют без музыки. Но паранойя шепнула на ухо своим липким, вкрадчивым голосом: «Не ходи к незнакомцам. Он может быть подставным, может быть агентом, может быть сумасшедшим. Слишком дружелюбен, слишком странен». И он отказался, ненавидя себя за этот страх. — В другой раз, спасибо. Я сейчас занят. — Понимаю, понимаю. — Мерзнущий не обиделся. Только поплотнее запахнул пальто, хотя на нём не было пуговиц — он просто скрестил руки на груди, будто обнимая сам себя. — Если что — я в том доме, крайнем слева. Стучите в окно, я выйду. Я всегда выхожу. Мне всё равно не спится. Сон — это тоже холод, только медленный. Он развернулся и пошёл к своему участку, волоча пальто по земле — оно было явно длиннее, чем нужно. Шёл он не шатаясь, но как-то странно, будто ноги подкашивались от холода или от невидимой тяжести, которую он нёс на плечах. Александр вернулся в дом, сел на кухню, налил себе чай. Кружка грела ладони, и он поймал себя на мысли, что ему тоже всё время холодно после побега. Может, это заразно — соседство с Мерзнущим? Может, холод — это не температура, а состояние души? Он выглянул в окно. Тот участок просматривался плохо — старые разросшиеся кусты, забор из профлиста с дырами, похожими на следы от пуль. Но кое-где было видно крышу соседского дома — такую же серую, как и сам хозяин. Обычный дом. Обычный мужик. Ничего подозрительного. Кроме одного. Александр вспомнил, что когда Мерзнущий стоял у забора и говорил с ним, изо рта его не шёл пар. Хотя на улице было около пяти градусов — достаточно холодно, чтобы дыхание превращалось в белое облачко. Александр сам дышал паром, видел, как он тает в воздухе. А Мерзнущий — нет. Ни единого облачка. Он прокрутил в памяти разговор. Мужчина говорил, двигал губами, но пар не вырывался. Ни разу. Будто внутри у него были не лёгкие, а что-то другое — или он не дышал вовсе. — Бледный, — сказал Александр, открывая ноутбук. — Что ты знаешь о соседе?

«Я проверил базы данных. По этому адресу никто не зарегистрирован. Дом числится в реестре как нежилой, с 2015 года.»

— Как это нежилой? Я только что с ним разговаривал! Он стоял у забора, смотрел на меня, говорил про Балетку, приглашал на чай с абрикосовым вареньем…

«Я не сомневаюсь, что ты его видел, Саша. Но по документам — там пусто. Ни прописки, ни счетов, ни обращений. Даже почту не приносят. Дом — призрак с юридической точки зрения.»

Александр отодвинулся от стола. Руки вспотели, несмотря на холод. — Ты хочешь сказать, что я говорил с призраком?

«Я хочу сказать, что у тебя богатое воображение и сильная паранойя. Но ты же знаешь моё правило: если я не могу найти данные — это не значит, что их нет. Это значит, что они хорошо спрятаны. Или что система дала сбой. Или что этот человек — из тех, кого система не видит. Как ты.»

Александр вспомнил руки Мерзнущего — синеватые, с тонкими пальцами. Его бесконечное растирание ладоней, будто он пытался согреть что-то внутри. И его дыхание — точнее, его отсутствие. И слова: «Сон — это тоже холод, только медленный». Он набрал сообщение: «Спроси у Балетки про соседа. Только аккуратно. Не говори, что я его видел.» Бледный ответил почти сразу: «Я спросил. Она сказала: "Ах, Мерзнущий? Он безобиден. Не обращай внимания". И больше ничего. А потом замолчала и смотрела в окно, не двигаясь, минуты три.» — «Не обращай внимания», — повторил Александр вслух. — Легко сказать. Он подошёл к окну, отодвинул край шторы. Соседний дом стоял молча, без света, без движения. И только в одном окне, на втором этаже, мерцал тусклый огонёк — то ли свеча, то ли лампа, которую сразу не разглядеть. Александр смотрел на этот огонёк, и ему казалось, что за стеклом кто-то стоит. Всё в том же длинном пальто. И трёт ладони. И не дышит паром. Он отдёрнул штору, сел на диван, уставился в ноутбук. Иконка двери мигала, успокаивающая, знакомая. — Бледный, — сказал он, — если я сплю, разбуди меня.

«Ты не спишь, Саша. К сожалению.»

— Что значит «к сожалению»?

«Это значит, что некоторые вопросы лучше оставлять без ответов. Мерзнущий — один из них. Есть люди, которые не хотят, чтобы их находили. И есть люди, которые сами не знают, кто они. Иногда это одни и те же люди.»

Александр хотел спросить ещё, но передумал. Он просто лёг на диван, закрыл глаза и попытался забыть о синеватых пальцах, о дыхании без пара, о доме, которого нет по документам. Но забыть не получилось. В голове крутилась фраза: «Может, ей тоже холодно, только по-своему».

***

Инцидент с паром не выходил у Александра из головы. Он несколько раз порывался спросить у Балетки о странном соседе, но каждый раз осекался. Её ответ — «Он безобиден, не обращай внимания» — был слишком коротким и каким-то не своим, будто она повторяла заученную фразу. На третий день после их разговора у забора Александр снова вышел во двор. Нужно было проветрить голову — Бледный загрузил его отчётами о перемещениях корпоративных машин (всё было тихо, но осторожность не помешает), и от непрерывного сидения за ноутбуком затекли плечи. Он стоял на крыльце, вдыхал холодный ноябрьский воздух, когда услышал привычный скрип — калитка соседского участка открылась. Мерзнущий вышел на дорожку, закутанный в то же длинное пальто, в кепке, надвинутой на глаза. Он увидел Александра и, не сбавляя шага, направился к забору. Сегодня он двигался чуть быстрее, словно спешил поделиться чем-то важным. — Здравствуйте, — сказал он, и изо рта его снова не пошёл пар. — Вы всё ещё гостите? Балетка вас не выгоняет? Это хорошо. Она нуждается в компании, хоть и не признаётся. Иногда самым сильным людям нужен кто-то, кто просто будет рядом. Даже если этот кто-то — странный гость, который боится собственной тени. — Да, всё нормально, — ответил Александр, стараясь не смотреть на руки Мерзнущего, которые снова тёрли одна другую. — А вы давно здесь живёте? — Ой, давно. — Мерзнущий задумался, поднял голову к небу, но, похоже, не для того, чтобы вспомнить дату, а чтобы дать отдых глазам. — Лет… много. Я уже и забыл. Время здесь течёт иначе. Дом старый, крепкий. Топится хорошо. Но мне всё равно холодно. Понимаете, есть вещи, которые не лечатся временем. Они просто становятся частью тебя. Он помолчал, потом спросил, и в его голосе проскользнула осторожная надежда: — А вы любите бары? Александр удивился. — Вы про питейные заведения? — Ну да. В центре есть один хороший, «У Винсента». Вы, наверное, не слышали — он не для всех, спрятан во дворах. Там тихо, спокойно, народу мало. Играет джаз — старый, на виниле, с тем самым тёплым потрескиванием. Наливают приличный виски, и никто никому не мешает. И бармен, Паша, знает мою историю и никогда не задаёт лишних вопросов. — Он вытащил одну руку из кармана и сделал приглашающий жест — тонкие, почти прозрачные пальцы, синеватые, как всегда. — Составите компанию? Вечером, часов в восемь. Я угощаю. Мне нужно с кем-то поговорить. Не по-соседски, через забор, а по-человечески, за столом. Александр колебался. Паранойя зашептала: «Он может быть агентом. Он может быть не тем, кем кажется. Он не дышит паром, чёрт возьми!» Но другая часть — та, что устала от бегства, от постоянного напряжения, от общения только с Бледным и Балеткой — взяла верх. Ему вдруг отчаянно захотелось простого человеческого разговора. — Давайте, — сказал он. — В восемь у «Винсента». Мерзнущий кивнул, улыбнулся — Александр заметил, что зубы у него белые, ровные, почти как у молодого — и пошёл обратно в свой дом. Пальто волочилось по земле, ноги подкашивались, но в его походке появилось что-то, похожее на предвкушение.

***

В восемь вечера Александр стоял у неприметной двери на тихой улице. Вывеска была маленькой, кованой, с изображением саксофона. Изнутри доносилась приглушённая музыка — действительно джаз, медленный, тягучий, с той самой бархатной грустью, от которой щемит сердце. Мерзнущий уже ждал его, стоя в дверях. На нём было то же пальто, но кепку он сменил на шляпу — тёмную, фетровую, с загнутыми полями. В полумраке бара он выглядел почти нормально, если не считать того, как плотно он скрестил руки на груди, будто защищаясь от сквозняка, который чувствовал только он. — Проходите, — сказал он, отступая в сторону. — Я заказал столик у окна. Там тепло, батарея работает на совесть. И вид на старый двор — там фонарь мигает, как в кино. Они сели за маленький мраморный столик с бархатными креслами. Александр заказал виски, Мерзнущий — горячий шоколад. Сосед объяснил: «Спиртное меня не греет, а шоколад — хоть немного. И сладко, и тепло. Знаете, в детстве мама давала мне какао перед сном, и я на несколько минут переставал дрожать. С тех пор ищу этот рецепт». — Вы не пьёте? — спросил Александр. — Пью, но редко. И только дома. А здесь я просто общаюсь. Алкоголь и холод — плохие союзники. Он даёт иллюзию тепла, а потом забирает вдвое больше. Оказалось, Мерзнущий — удивительный собеседник. Он не спрашивал о прошлом Александра, не лез в душу, не задавал неудобных вопросов. Вместо этого он рассказывал о городе, о его старых зданиях, о театрах, где когда-то выступала Балетка, о книгах, которые читал, и о музыке, которую слушал. Он говорил так, будто каждое слово было драгоценным — неспешно, с паузами, в которых слышалось больше, чем в самих фразах. — Я был архитектором, — сказал он, помешивая шоколад длинной ложечкой. — Проектировал мосты. Не те, что через реки, а те, что через овраги и ущелья. Это искусство — соединять берега, которые кажутся разорванными навсегда. Понимаете? Бросить линию от одного края бездны до другого и сказать: «Теперь здесь могут пройти люди». Потом здоровье подвело. Пришлось уйти. Теперь сижу дома, смотрю на свои старые чертежи и греюсь. — И вы не скучаете? — спросил Александр, делая глоток виски. — Скучаю, — просто ответил Мерзнущий. — Но скука — это нормально. Это значит, что ты жив. А я жив, хоть и не дышу паром. — Он усмехнулся, глядя на реакцию Александра. — Вы ведь заметили, да? Не отпирайтесь. У вас очень внимательные глаза. Александр поперхнулся виски. Сосед заметил его реакцию и усмехнулся — по-доброму, без издёвки. — Вы заметили, да? Все замечают. У меня лёгкие старые, плохо работают. Врачи говорят — холодовая аллергия, дыхание поверхностное. Пар не успевает образовываться, выдыхаю я его внутрь, согреваю, как могу. — Он развёл руками, показывая ладони, на которых, казалось, проступал иней. — Одна из многих странностей. Как и моё вечное желание греть ладони. Я тру их, тру, а они всё равно ледяные. Может, я просто не умею правильно греть? — Извините, — пробормотал Александр. — Я не хотел... — Ничего, ничего. Я привык. — Мерзнущий отпил шоколад, и по его лицу пробежала тень удовольствия. — Балетка, кстати, тоже странная. Она не говорит о прошлом. Никогда. Я пробовал — мягко, осторожно, — но она уходит в себя, как улитка в раковину. Но когда она танцует по ночам — я слышу. У нас стены тонкие. И знаете что? Даже не видя её, я понимаю — она танцует не для себя. Она танцует для кого-то, кого потеряла. Может быть, для зрителей. А может, для одного-единственного человека, которого уже нет. Вы когда-нибудь теряли того, для кого стоило танцевать? — Возможно, — тихо ответил Александр. — Тогда вы понимаете. — Вы много о ней знаете, — заметил Александр, меняя тему. — Живём рядом семь лет. Волей-неволей узнаёшь. Она добрая, но закрытая. Как вы. Вы с ней похожи. — Почему вы решили, что я закрытый? — Потому что вы не задаёте вопросов, которые хотите задать, — прямо ответил Мерзнущий, и его глаза блеснули. — Вы боитесь спросить меня, кто я на самом деле. Боитесь спросить у Балетки, что с ней ночью. Боитесь спросить у себя, зачем вы здесь, в этом доме, в этом городе. Но это нормально. Страх — это тоже тепло. Плохое, тёмное, но тепло. Оно не даёт замёрзнуть окончательно. Оно напоминает, что тебе есть что терять. Повисла пауза, в которой тихо пел саксофон. — А вы сами? — спросил Александр. — Вы боитесь? — Постоянно, — сказал Мерзнущий. — Я боюсь, что однажды стану настолько холодным, что перестану чувствовать даже страх. Потому что тогда я перестану быть собой. Останется только пальто и шляпа, а внутри — пустота и иней. Но пока я боюсь — я жив. Парадокс, да? Александр не нашёлся, что ответить. Вместо этого он поднял бокал и сказал: — За странных соседей. — За странных гостей, — ответил Мерзнущий, чокаясь своей чашкой. — За тех, кто всё ещё способен удивляться. Они проболтали почти два часа. Мерзнущий рассказывал о своих путешествиях — он объездил полстраны, пока мог ходить, о людях, которых встречал, о мостах, которые построил. Александр вдруг поймал себя на том, что улыбается — искренне, легко, без напряжения. С этим странным, вечно мёрзнущим человеком было просто. Он не давил, не пытался казаться лучше или хуже. Он просто был. Когда они вышли на улицу, ночь уже окутала город фонарями. Мерзнущий снова запахнул пальто, надвинул шляпу на лоб. — Проводить вас? — спросил он. — Ночью тут неуютно. — Не надо, я запомнил дорогу. Да и мне нужно подумать. — Тогда до новых встреч. — Он протянул руку для рукопожатия. Александр колебался секунду — но пожал. Ладонь Мерзнущего была холодной, очень холодной, как лёд. Но живой — сухой, костлявый, но живой. И в этом пожатии было странное тепло — не физическое, а какое-то душевное. — До встречи, — сказал Александр. Мерзнущий развернулся и пошёл вверх по улице, волоча пальто, подкашиваясь на ровном месте. Александр смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Потом достал наушник, включил связь с Бледным. — Ты слышал? — спросил он.

«Слышал. Интересный человек. Но я всё равно не нашёл его в базах данных. Он — призрак, с точки зрения системы.»

— Может, он просто не хочет, чтобы его находили. Как мы.

«Возможно. Но ты был прав, когда пошёл с ним. Тебе нужно живое общение. Даже с теми, кто не дышит паром. Особенно с ними.»

— Это ты меня отправляешь к людям?

«Я отправляю тебя к тем, кто не причинит вреда. Мерзнущий — из таких. У него нет скрытых мотивов. Он просто хочет говорить.»

Александр не ответил. Он шёл к дому Балетки, слушал, как ветер гонит сухие листья по асфальту, и чувствовал, что его паранойя сегодня спит. Хотя бы на несколько часов. В кармане тихо зажужжал телефон. Сообщение от Бледного:

«Кстати, насчёт пара изо рта. Я проверил погоду на сегодня: влажность 40%, температура +3. При таких условиях пар может быть слабо виден. Но ты же не хочешь, чтобы я анализировал физиологию твоего нового друга?»

Александр улыбнулся. «Не хочу», — напечатал он. «Пусть остаётся загадкой».

«Как скажешь, Саша. Спокойной ночи. И помни — не все загадки нужно разгадывать».

— Спокойной ночи, Бледный. Он вошёл в дом Балетки, тихо закрыл дверь. В гостиной горел ночник. Наверху, за массивной дверью, кто-то танцевал в темноте — ритмичные, лёгкие шаги, полные тоски и грации. А за забором, в доме без прописки, сидел человек в пальто, пил горячий шоколад и грел руки об чашку.

***

Позже Домовладелец стал чаще видеться с Мерзнущим. Как будто у них было что-то общее — какая-то невидимая нить, протянутая между двумя беглецами от реальности. Его собеседник схватывал всё на лету, как будто читая его мысли наперёд. Он никогда не осуждал, не давал непрошеных советов, а просто слушал — и этого было достаточно. В очередной день сосед пригласил его в бар. На этот раз в голосе его звучало что-то новое — решимость, смешанная с усталостью. Мерзнущий сам позвонил Александру — удивительно, но у него был мобильный, старый, кнопочный, с затёртыми клавишами. — Завтра вечером буду в баре, — сказал он без приветствия. — Приходите, если хотите. Я буду рассказывать о себе. Вы же любопытны, я вижу. И я чувствую, что пришло время. Холод отступает, когда делишься. Александр не стал отказываться. Ему хотелось узнать больше об этом странном человеке, который не дышал паром и жил в доме без документов. Они встретились у входа в «У Винсента» ровно в восемь. Мерзнущий был в своём обычном пальто, но без кепки — редкие седые волосы примяты шляпой, которую он держал в руках. Он выглядел уставшим, бледнее обычного, но глаза горели тем же тёплым любопытством. — Сегодня холоднее, — сказал он, потирая ладони. — Или это я старею. Давайте зайдём, я закажу двойной шоколад. Они сели за тот же столик у батареи. Джаз играл тише обычного — может быть, для поздних гостей. Александр взял виски, Мерзнущий — горячий шоколад с корицей. От напитка шёл пар, и сосед жадно вдыхал его, будто пытался согреть лёгкие изнутри. — Вы хотели узнать, как я заболел, — начал он, помешивая шоколад. — Это не быстрая история. И в ней много дыр. Я не всё помню. Врачи говорят — психогенная амнезия, мозг защищается от тяжёлых воспоминаний. А я думаю — просто время стирает то, что не нужно, как ластиком с чертежа. Но вы слушайте, а я буду рассказывать, что вспомню. Может быть, рассказывая, я и сам что-то пойму. Он замолчал на минуту, глядя в стену. Александр не торопил. — Я родился в Сибири, — сказал Мерзнущий наконец. — Маленький городок на берегу реки, названия не помню. Оно стёрлось, как и многое другое. Там всегда было холодно. Зимой — минус сорок, летом — плюс пятнадцать, и то не всегда. Мы жили в деревянном доме с печным отоплением. Мать топила печь углём, и я любил сидеть рядом, смотреть на огонь. Он был живой, оранжевый, с синими язычками. Мать говорила: «Не смотри долго, глаза испортишь». А я всё равно смотрел. Мне казалось, что огонь умеет говорить. Шёпотом, треском. Я придумывал слова. Он улыбнулся воспоминанию, и на секунду его лицо стало моложе. — У меня был друг, Лёнька. Рыжий, как огонь в печке. Мы вместе ходили в школу, дрались с пацанами из соседнего двора, ловили рыбу в полынье. Он был громкий, смелый, а я — тихий, худой, меня дразнили «Мерзляк», потому что я всегда мёрз. Ещё в детстве. Врачи говорили матери — недостаток железа, анемия, плохое питание. Она меня кормила печенью, гречкой, давала рыбий жир. Не помогало. Лёнька говорил: «Ты просто не бегаешь, вот и мёрзнешь». И мы бегали наперегонки, пока я не падал без сил. Он замолчал, потирая ладони. — Лёнька… — начал он и запнулся, голос дрогнул. — Не помню, что с ним стало. Кажется, он уехал. Или я уехал. Провал. Белое пятно. Я помню его смех, но не помню прощания. Может, его и не было. Может, я просто проснулся однажды, а его уже не было в моей жизни. Александр заметил, что Мерзнущий иногда говорит, как во сне — отрывисто, будто выхватывает из памяти отдельные кадры. — Я учился в институте в Новосибирске. Инженер-строитель. Специализация — мосты. Это было моим призванием. Я видел мосты везде: во сне, в чертежах, в линиях на ладони. Мой дипломный проект — пешеходный мост через Обь. Вязаные конструкции, лёгкие, прозрачные. Я назвал его «Стрекоза». Преподаватели говорили — нереально, не выдержит нагрузку. А я всё равно защитил. Получил красный диплом. Старый профессор сказал мне тогда: «Ты строишь мосты, потому что сам стоишь на краю». Он сделал глоток шоколада, поморщился — видимо, обжёг язык. — А потом — первый обморок. На стройке, на морозе. Я стоял на мосту, проверял сварные швы, и вдруг темнота. Очнулся в больнице. Врачи сказали — переохлаждение, аритмия, слабые сосуды. Прописали уколы, тепло, покой. Я не послушался. Вернулся на стройку через неделю. И снова обморок. И снова. И ещё. — Почему вы не ушли с работы? — спросил Александр. — Потому что мосты — это моя жизнь. Без них я не знал, кто я. Мерзнущий, который греется у батареи? Это не профессия. Это приговор. — Он усмехнулся горько. — Но организм решил иначе. В тридцать пять я не мог работать на улице больше часа. Пальцы синели, ноги немели, я падал. Меня уволили. По состоянию здоровья. Врач сказал: «Ещё одна зима на стройке — и вы не доживёте до весны». Мерзнущий отставил чашку, сцепил пальцы в замок. — Дальше — провал. Года три я не помню совсем. Только отдельные картинки: больничная палата, белые стены, капельница. Женщина в синем халате — медсестра, кажется, её звали Таня. Она давала мне таблетки и говорила: «Пей, это согреет». Я пил. Не помогало. Потом — переезд. Сюда, в этот посёлок. Не помню, как нашёл дом. Не помню, кто продал. Помню только, что было холодно, и я залез в ванну с горячей водой и сидел там, пока вода не остыла. А потом сидел ещё, в холодной воде, потому что не было сил вылезти. — А Балетка? Когда вы с ней познакомились? — Позже. Я уже жил здесь, она приехала. Наверное, через год. У неё был шумный переезд — грузчики, коробки, крики. Я выглянул в окно, увидел женщину с серебряными волосами и подумал: «Она тоже бежит от холода». Потом узнал, что она танцовщица. Но я уже не ходил в театры — не мог сидеть долго, замерзал даже в зале. А она всё равно танцевала — по ночам, одна, в темноте. И я слушал. Это было прекрасно и жутко одновременно. Он замолчал, глядя на свои руки. — Иногда я забываю, о чём говорил минуту назад. Это тоже болезнь? Или возраст? Врачи разводят руками. Говорят, неврология неясного генеза. А я думаю — просто устал помнить всё. Мозг выбирает, что оставить. Мосты оставил. Лёньку — нет. Может, он умер. Может, я его обидел. Не знаю. Но иногда мне снится рыжий мальчик, который смеётся и зовёт меня бежать наперегонки. Александр хотел спросить про родителей, но передумал — не хотел бередить рану. — А у вас есть семья? — осторожно спросил он. — Была. Жена, Надя. Мы прожили пять лет. Она не выдержала моего холода. В прямом смысле. Я постоянно мёрз, включал обогреватели, кутался в пледы. Она говорила: «Ты как призрак, вечно холодный. Я ложусь спать с тобой и просыпаюсь в ледяной постели». Ушла к другому — к человеку, у которого были тёплые руки. Я не злюсь. Ей нужен был живой человек. Он засмеялся — тихо, беззлобно. — Я и сам чувствую себя иногда неживым. Пока не выпью горячий шоколад. Или пока не поговорю с кем-то. Как с вами. Они допили свои напитки. Мерзнущий посмотрел на часы — старые, механические, на кожаном ремешке. — О, уже поздно. Балетка будет волноваться. — Она не волнуется, — сказал Александр. — Она спит или танцует. — Тогда идите. Я посижу ещё, погреюсь. — Он снова взял чашку, хотя она была пуста, и поднёс к губам. — Спасибо, что слушали. Редко кто слушает. Все либо боятся, либо жалеют. А вы просто слушаете. Это дорогого стоит. Знаете, иногда мне кажется, что слова, сказанные в пустоту, замерзают и падают на пол ледяными осколками. А когда кто-то слушает — они долетают и остаются жить. Александр встал, пожал холодную руку Мерзнущего. — Вы придёте ещё? — спросил тот, и в его голосе была надежда. — Обязательно. — Тогда я расскажу про Балетку. То, что помню. Тоже обрывками. Она — как старый танец, который никто не записал на плёнку. — Он улыбнулся. — Идите, идите. Не мёрзните. Берегите тепло. Александр вышел на улицу. Ночь была звёздной, холодной, но ему почему-то было тепло. Он коснулся наушника. — Ты слышал? — спросил он.

«Слышал. У него тяжёлая судьба. Но он держится. И он мудр, несмотря ни на что».

— Ты поэтому нашёл для меня этот посёлок? Знал, что здесь будут такие люди?

«Я нашёл безопасное место. А люди… люди везде есть. Хорошие и плохие. Тебе повезло с соседями. Или, может быть, это не везение, а закономерность — подобное притягивает подобное».

Александр кивнул, хотя Бледный не мог его видеть. Он шёл к дому Балетки, а в голове крутились обрывки чужой памяти — мосты, синие пальцы, рыжий мальчик Лёнька, женщина в синем халате, серебряные волосы танцовщицы. И почему-то они не пугали, а грели, как тот самый шоколад с корицей.