Контракт на любовь

      Погода на Чеджу стояла прекрасная — с начала их небольшого отпуска Минхо еще ни разу не пожалел, что послушался Чана.       В конце мая здесь было тепло и очень приятно. Сезон чангма, с его бесконечными проливными дождями, еще не начался, но уже успела отцвести вишня. Поэтому семья наслаждалась мягким солнцем, которое не жгло, а ласкало, и соленым ветром с Тихого океана.       Чонин завизжал, когда впервые увидел этот «бесконечный горизонт» — вода сливалась с небом, и казалось, что край земли находится где-то там, куда можно доплыть, если очень захотеть. Он стоял на пирсе, широко раскинув руки, и кричал что-то неразборчивое, а его черный хвост радостно развевался, как флаг на ветру.       Чан, буквально выросший в воде, как какой-то ихтиандр, который чувствовал себя на суше лишь гостем, меланхолично смотрел вдаль и улыбался, предаваясь своим мыслям. Может быть, он вспоминал, как в детстве нырял с такими же пирсов, или думал о том, что когда-нибудь научит Чонина плавать по-настоящему, а не просто барахтаться у берега.       Минхо же старался не подходить близко к краю — с его природным везением он бы не только навернулся с отвесной скалы в воду, но еще и обязательно попал бы в пасть голодной акуле, которая только и ждала, когда какой-нибудь неуклюжий кот решит проверить температуру воды. Поэтому он сидел на лавочке в отдалении, пил холодный американо и любовался пейзажем с безопасного расстояния.       Хаын, которой только-только исполнилось три месяца, задремала в слинге на груди у Чана. Она держалась маленькими пальчиками за ворот его рубашки, ни на мгновение не разжимая кулачок. Ветерок ласково трепал ее кудри — мягкие, темные, которые она целиком и полностью взяла у отца.       Малышка вообще получилась копией Чана, за что он уже не один раз получил от своего кота.       Сразу после выписки из роддома Минхо не обращал на фамильное сходство внимания — он был в шоке после вторых сложных родов и просто пытался не умереть от боли на первых порах восстановления. Каждый шаг давался с трудом, даже дышать было больно! И думал он только о том, как бы встать с кровати так, чтобы швы не разошлись.       А потом, когда мысли прояснились, и он начал думать чуть шире, — заметил.       Теплые карие глаза, прямой нос, пухлые губы, ворох темных кудрей на макушке. И ямочки, у Хаын уже показывались ямочки, когда девочка научилась заливисто смеяться. Эти ямочки на пухлых щечках тоже полностью принадлежали Чану.       — Такое ощущение, что я вообще не участвовал, — ворчал Минхо, аккуратно надевая на Хаын чистый комбинезончик и пытаясь поймать ручки девочки так, чтобы не вывихнуть ей локти. Она постоянно дрыгалась, весело гулила и тянула руки к лицу папы. — Девять месяцев в моей утробе. Пятнадцать часов схваток. Семь часов родов и для чего? Чтобы она получилась копия ты!       Чан смущенно захихикал. Он прятался по углам детской, делая вид, что разбирает полку с пеленками или поправляет занавески, или стирает несуществующую пыль с подоконника. А потом, когда Минхо закончил с комбинезоном и перевел дух, гордясь своей работой, подошел к нему. Как обычно — приклеился к спине, уложив руки на мягкий живот.       После родов прошло еще слишком мало времени, и кот не делал ничего, чтобы хотя бы попытаться вернуть форму. Живот всё еще был мягким, округлым, с серебристыми полосками нежных растяжек. Но Чану было глубоко плевать на это — он обожал тело Минхо, каждый шрамик и растяжку, мягкий животик и чуть потерявшие былую упругость груди. Он готов был на коленях стоять, поклоняясь телу своего кота, которое, такое сильное и выносливое, подарило ему двух здоровых малышей.       — Ну, — издалека начал Чан, нежно целуя шейку Минхо и зарываясь кончиком носа в мягкую шерстку. Его голос стал тише, почти мурлыкающим, но Минхо знал этот тон — он всегда предвещал что-то опасное. — Может быть третий ребенок будет похож на тебя?       — Третий?! — Минхо некрасиво взвизгнул — так, что, наверное, услышали даже соседи.       Чан едва успел увернуться — спасибо рефлексам полицейского, иначе точно бы получил хвостом по наглому лицу. Черный, пушистый, он взметнулся в воздухе, как хлыст, и просвистел в миллиметре от его большого носа.       — Третьего сам рожай! — зашипел Минхо, выкручиваясь из объятий хихикающего мужа, который даже не думал его отпускать, а только прижал крепче. — И не подходи ко мне больше, Бан Чан! Вообще! Никогда! Я буду спать с детьми! В мансарде! Да хоть в саду под вишней!       Он выскользнул, прихватил весело гулящую Хаын, которая радостно заверещала от резкого движения, и поспешил свалить подальше от провокаций мужа.       Чан остался стоять посреди детской, потирая щеку — всё же его рефлексы не спасли его на сто процентов и кончик хвоста успел щелкнуть чуть ниже глаза.       — А что, неплохая идея, — сказал он тихо, но Минхо почему-то всё равно услышал даже с другого конца дома, куда успел убежать. — Ты всегда можешь попытаться оплодотворить меня, любимый.       Отвлекшись на фантазии, Чан не заметил летящую в голову пачку подгузников, которую не сумел поймать.       На этот раз смех его дьявольского кота точно слышала вся округа.       Но не всё было так гладко, как казалось. И разговор, который Чан с Минхо всеми силами откладывали несколько лет, произошел.       То, что девочка слишком сильно похожа на Чана, заметил не только Минхо.       Заметил это и Чонин, который к восьми годам уже был слишком умен и наблюдателен для своих лет — он подмечал детали, которые взрослые иногда пропускали, задавал вопросы, на которые не всегда находились легкие ответы, и смотрел на мир с той спокойной, чуть отстраненной серьезностью, которая делала его старше, чем он был на самом деле.       Первый тревожный звоночек прозвенел ничем не примечательным вечером.       Чонин смотрел на Хаын, которая спала в слинге у папы, потом на Чана, потом на свое отражение в смартфоне Минхо, который лежал на столике. Он видел, что Хаын — копия Чана, а сам он… он был почти точной копией Минхо, даже сохранил его гибридность, когда у Хаын не было ни кошачьих ушей, ни хвоста.       Тогда Чонин задумался.       За ужинами он часто оставался молчалив, хотя обычно засыпал родителей вопросами, рассказывал про дни в школе или в студии Хёнджина, просил добавки. Сейчас же Чонин просто вяло ковырялся палочками в своей тарелке и смотрел на темнеющий сад.       Чан и Минхо не сразу заметили эти перемены. Они были заняты: один тем, что кормил Хаын с ложечки пюре, а второй — тем, что отвечал на сообщения от Феликса, который тоже решил, что пора бы им всем устроить отпуск и отправиться на море.       Так ничего толком и не съев, Чонин встал со стула, сказав, что хочет спать.       — Уже? — Чан поднял голову и посмотрел на часы. — Но еще только восемь.       — Устал, — бросил Чонин и ушел в свою комнату.       Минхо нахмурился, смотря вслед уходящему сыну. Чан пожал плечами. Оба решили, что котенок переутомился после дневного расписания и ему нужно отдохнуть.       Но на следующий день ничего не изменилось.       Чонин стал очень тихим, всё больше замыкался в себе.       Он будто отстранился от них всех, отгородился невидимой стеной, которую родители не замечали, потому что погрузились в дневные обязанности. Чонин старался как можно меньше времени проводить с ними — уходил в свою комнату, садился рисовать, но его рисунки стали другими. Они заметно потемнели. В них появились фигуры, которых раньше не было: силуэт мужчины, который не был похож на Чана, женщины в окружении синего облака, какой-то дом с зашторенными окнами.       Если Чонин и получал какие-то наставления, то исполнял их без споров и лишних вопросов, как маленький робот. Чаще отводил глаза, когда к нему обращались, и молчал, если спрашивали о чем-то, что требовало развернутого ответа. Но что стало самым странным, что должно было стать огромным красным флагом для любого родителя, который хоть немного знал своего ребенка — Чонин перестал задавать вопросы.       Он, который обычно болтал без умолку с утра до ночи, который приставал к ним с бесконечными «почему?», «а как?» и «зачем?», — вдруг замолчал. И это определенно не было нормально.       Но Минхо погрузился в заботы о Хаын, знакомя ее с новым миром, ведь она требовала внимания каждую минуту. А Чан был занят тем, что планировал поездку и пытался удержать их быт на плаву, хотя тот всё равно едва заметно начал трещать по швам.       Котенок же остался наедине со своими мыслями — только мистер Кролик был рядом, но он, к сожалению, не мог дать ему совет.       Только так же наблюдать и сравнивать.       Хрупкий семейный мир едва не рухнул одним самым обычным вечером.       Чонин сидел на мягком ковре в гостиной, положив локти на журнальный столик и подперев голову ладонями. Он наблюдал, как Чан укачивал Хаын — его большие, сильные руки, которые привыкли держать оружие, держали девочку с такой нежностью, будто она была драгоценной фарфоровой статуэткой.       Он переводил взгляд с лица отца на лицо сестры, потом на свое отражение в темном экране телевизора, который был выключен, но всё равно отражал этот уютный, домашний мир, из которого начал вываливаться огромный важный кусок — сам Чонин.       — Папуля, — начал он, обращаясь к Минхо, который читал на диване рядом, изредка прикладываясь к чашке с мятным чаем. А получив от родителя многозначительное «м-м-м?», продолжил, — почему Хаын похожа на отца, а я — нет?       Минхо замер, кончик его хвоста едва заметно дрогнул. Чан медленно поднял взгляд от Хаын, которая засопела у него на руках, и посмотрел не на сына, а на застывшего Минхо. Их взгляды встретились.       Оба понимали — время пришло. Чонин должен был наконец узнать правду.       — Нини, — спокойно ответил Чан. Он переложил Хаын в переноску, подложив под бок девочки ее любимую плюшевую звездочку. — Давай выйдем во двор.       — Чан-и. Нет, — взмолился Минхо, откладывая книгу. Она упала на толстый ковер с тихим стуком.       Минхо подался вперед, его глаза расширились, зрачки стали черными и огромными. Он не знал, что делать. Наплести Чонину сказок о том, что так бывает, что дети не всегда похожи на родителей. Что это просто случайность. Что не нужно обращать на это внимание. Ведь котенок уже был слишком похож на самого Минхо — те же уши, тот же хвост, те же повадки. Но вместе с тем Минхо понимал — еще дольше откладывать разговор не получится.       Если они уважали Чонина — а они, определенно, относились к старшему сыну с огромным уважением, как к личности, как к гибриду, у которого есть право знать правду о своей жизни — он должен был знать всё. И уже потом решать, что делать с этой неприятной, болезненной правдой.       — Спокойно. Ладно? — Чан уже встал. Подошел сначала к Минхо, успокаивающе погладив его между ушей. А потом к сыну, которому протянул руку. — Разговор отца и сына.       Чан улыбнулся Минхо «я-всё-решу» улыбкой и вышел с Чонином в тихий сад.       Минхо остался один.       Он сидел на диване, стискивая в пальцах ткань штанов, и смотрел в окно, на две фигуры — большую и маленькую, которые медленно шли к старой скамейке под вишней.       — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, сделай всё правильно.       Хаын заворочалась в переноске, и Минхо машинально покачал ее, не отрывая взгляда от окна.       Чан шел чуть впереди, сжимая и разжимая кулаки на ходу — привычка, которая проявлялась у него только в самые тяжелые моменты. Чонин плелся следом, опустив голову. Его черный в тонкую полоску хвост уныло волочился по земле, собирая семена одуванчиков и мелкие травинки.       В руках он нервно сжимал мистера Кролика. За годы игрушка выцвела от частых стирок, у него кое-где торчали белые нитки, а глаза-пуговицы Минхо уже не раз перешивал. Но они неизменно оставались синей и белой — как те, которые были, когда его купили на набережной Ханган.       — Присаживайся, — Чан похлопал по скамейке рядом с собой.       Чонин помедлил мгновение, но сел. Только в этот раз он не прижался к теплому боку отца, как делал всегда, а оставил между ними расстояние. Всего лишь ладонь пространства, но Чан почувствовал эту пустоту всей кожей.       — Ты злишься? — спросил Чан.       — Нет, — Чонин покачал головой, но его пальцы сильнее сжали зайку. — Я просто… я не понимаю.       — Это нормально, — Чан посмотрел на вишню, на ее старые, узловатые ветки, которые помнили не одно лето и не одну зиму. — Помнишь сказку про котенка, который искал своего отца, но встретил кочевника и отправился в странствия с ним?       Чонин поднял голову. Конечно, он помнил. Чан читал ему эту сказку сотни раз — когда тот не мог уснуть, когда болел, когда просто просил еще одну, пожалуйста, папа.       Он кивнул — пушистые черные уши кивнули вместе с ним.       — Так вот, — начал Чан, смотря на линию горизонта, где заходящее солнце подсвечивало небо розово-багряными цветами. — Тот котенок обошел весь мир. Заглянул под каждый куст, спрашивал у моря, у холмов, у старых деревьев, которые встречались на пути. «Где мой отец? Как мне его узнать?» И никто не мог ему ответить.       Чан сделал паузу, а Чонин заметил, что улыбка, которую он видел на лице отца каждую минуту каждого дня, стала другой. Не той, широкой, с ямочками, от которой хотелось смеяться даже без повода. Она стала грустной. Померкла, будто солнце, которое садилось за горизонт и утягивало за собой всё тепло.       Котенку стало вдруг холодно.       — К тому времени, как котенок встретил кочевника, он устал от долгой дороги. Хотел пить, его желудок опустел, а лапки гудели. — Чан перевел взгляд на Чонина и продолжил. — Тогда старик приютил его. Дал кров и еду. Научил котенка читать и писать. Рассказал ему про звезды, про космос, про то, что даже самая маленькая точка на небе может оказаться чьим-то домом. Он был с ним рядом, пока тот человек, который привел котенка в этот мир, жил свою жизнь где-то далеко. И, наверное, даже не подозревал, какой замечательный и смышленый сынишка у него растет.       Чонин нахмурился — его брови сошлись на переносице, а кончик хвоста замер в напряжении. Догадка уже витала вокруг него, словно крошечный лепесток сакуры, который ветер носит туда-сюда, не давая упасть на землю. Еще… еще чуть-чуть, пара деталей и он сложит этот сложный, такой страшный и такой важный пазл.       — Эта сказка про нас, да? — спросил он, обращаясь к Чану.       Чан не ответил сразу. Он смотрел на сына, в его глаза, которые сейчас были полны вопросов, на которые у него не находилось коротких ответов. И сердце его болело в груди.       — Ты помнишь, чем закончилась история? — вместо ответа спросил Чан, и его голос дрогнул.       — Котенок… — Чонин сглотнул. — Он прекратил поиски. Он остался с тем, кто приютил его в своем доме. Кто научил его всему. Кто доказал, что… что семья — это не только кровь. Семья — это те, кто рядом.       — Да, — кивнул Чан. — Семья — это те, кто рядом. Кто приходит, когда ты зовешь. Кто протягивает руку, когда ты падаешь. Кто выбирает тебя каждый день.       Чонин молчал. Его пальцы перестали сжимать зайку, и теперь он просто держал его на коленях, поглаживая выцветшие уши.       — Когда я встретил твоего папу, я выбрал его, — продолжил Чан. — А он выбрал меня. А потом мы оба выбрали тебя. И когда родилась Хаын — мы выбрали и ее. Не потому, что так было нужно, а потому что мы очень этого хотели.       Незаметно, Чонин придвинулся ближе. Теперь между ними не осталось расстояния, и Чан почувствовал, как дрожит маленькое тело сына.       — А тот… тот другой мужчина? Отец котенка из сказки, — Чонин поднял голову, и в его глазах стояли слезы, но он не плакал — научился у Минхо сдерживать эмоции. — Он не хотел меня? То есть… не хотел того котенка?       Прежде чем ответить, Чан обнял его. Сгреб в теплые объятия и прижал к груди, чтобы Чонин чувствовал, как бьется его сердце.       — Малыш, — Чан провел рукой по пушистой голове между черных ушек, которые дрожали, — он просто ошибся. Он думал, что мир устроен по-другому. Что важно, кто кем родился, а не кто кем стал. Но его ошибка — это его путь. А твой путь — вот он. Здесь. С нами. С Минхо, который переживает за тебя и любит больше жизни. С Хаын, которая вырастет и будет смотреть на звезды, потому что ты расскажешь ей про созвездия. И со мной. Тем, кто будет рядом, пока ты ищешь свой путь. И тем, кто будет ждать, если ты когда-нибудь решишь уйти.       Чонин всхлипнул. А потом обнял Чана за шею, уткнулся в его плечо, и они сидели так долго, пока солнце не село окончательно и в саду не зажглись светлячки.       Прямо как в той сказке, где странствия котенка подарили ему главное — семью.       После этого сложного эпизода взрослые решили, что отпуск правда станет отличной идеей.       Может быть, смена обстановки поможет Чонину переключиться, может быть, новые впечатления сотрут ту легкую тень, которая залегла в его глазах после того, как Чан рассказал сказку, которая оказалась правдой.       Чонин, узнав о перспективе первый раз оказаться в аэропорту и лететь на настоящем самолете, три дня не мог нормально спать. Он крутился, ворочался, скидывал одеяло и приходил в спальню родителей с разными вопросами: «А если самолет упадет?», «А там кормят?», «А я увижу облако вблизи?», «А можно я буду сидеть у окна?»       А потом он потребовал, чтобы они обязательно летели ночным рейсом.       — Звезды, папуля! — с восторгом пищал он, пока Минхо строгим взглядом следил, как котенок чистит зубы перед сном. — Я покажу тебе Большую Медведицу! Папа научил меня искать ее по Полярной звезде!       — Конечно, малыш, — улыбался он, мечтательно отводя взгляд в сторону. Некстати Минхо вспомнил, как Чан чувственно целовал его шею прошлой ночью, пока неспешно двигал бедрами, заполняя разнеженное нутро. — А то твой отец показывает мне звезды только в спальне.       — Что? — не понял Чонин.       Рассмеявшись, Минхо не стал объяснять.       Феликс и Хёнджин присоединились к ним. Правда, Минхо потерял из виду своего любимого белого котенка как только они приземлились — очевидно, у Хёнджина тоже были большие планы на отпуск. А наблюдая за уже двумя детьми лучших друзей он как-то подозрительно поглядывал на Ликса.       Минхо не требовал объяснений.       Поэтому путешествовали по Чеджу они в основном вчетвером — Чан, Минхо, Чонин и Хаын, которая большую часть времени спала в слинге и просыпалась только для того, чтобы получить свою порцию молока, а потом снова отключиться. Иногда они отлавливали хитрого хорька и его кота на ужин в местных ресторанчиках, где все вместе уже не помещались за одним столом — приходилось просить дополнительные стулья.       Так они долго гуляли по пляжу и собирали ракушки. Ели свежую рыбу и морепродукты, которые только с утра плавали в соленой воде океана. А Минхо кажется успел сфотографировать каждый куст гортензий, который встретился им по пути — остров буквально утопал в голубых, розовых и фиолетовых соцветиях.       Чуть ленивая, монотонная жизнь острова так сильно отличалась от бешеного ритма никогда не спящего Сеула. Да, они жили на окраине города в своем доме, с садом и вишней, где по вечерам зажигались светлячки. Но даже туда, в их тихий уголок спокойствия, проникали вибрации мегаполиса — далекий гул машин, сирены, которые выли где-то на другом конце района, спешка, навсегда въевшаясь в ген города.       Чан был вынужден уходить на длинные дежурства, иногда пропадая на сутки и возвращаясь с темными кругами под глазами, провоняв кофе и усталостью. Минхо же оставался, поддерживая быт, ведь дела дома никогда не кончались. Увозил Чонина в школу, Хаын — к педиатру на плановый осмотр или просто на прогулку, потому что свежий воздух убаюкивал малышку, давая самому Минхо роскошь часов, которые он мог провести наедине со своими мыслями.       Каждую минуту у него были дела, заботы, планирование. Стирка, которая не заканчивалась, потому что Хаын нужны были чистые пеленки, а Чонину — штаны, ведь на них регулярно появлялись разводы краски или темные пятна от грязной воды. Любопытный котенок почему-то считал своим долгом проверить глубину каждой лужи, которая встречалась на пути, и Минхо уже перестал удивляться, когда сын возвращался с прогулки в мокрых штанах и счастливой улыбкой на лице.       А здесь, на Чеджу, они все смогли наконец замедлиться.       Чан выключил телефон — почти без зазрения совести спихнул все свои обязанности старшего суперинтенданта, до которого успел дослужиться, на бедного Чанбина, который теперь, наверное, проклинал весь мир. Но еще до отъезда Чан позаботился о дорогом друге и напарнике. Настроил доставку так, чтобы в участок каждое утро привозили любимые пончики Чанбина — с ванильным кремов и клубничной глазурью. Чан надеялся, что эта похожая на взятку забота, сделает службу хоть чуточку проще и приятнее.       Телефон Минхо тоже молчал. Только иногда ему писал Феликс, уточняя, где они встретятся на ужин. Или посылал сообщение, витиевато извиняясь, ведь Хёнджин опять что-то потерял или забыл, поэтому они задержатся.       Сам Феликс стал каким-то тихим, уставшим, что совершенно не вязалось с отдыхом. Он почти не смеялся, часто витая в своих мыслях. Отказывался даже от пива за ужином и долго нюхал еду перед тем, как съесть хотя бы крохотный кусочек. Однажды Минхо заметил, как Феликс выбежал из-за стола и вернулся только через десять минут, бледный и с влажными глазами.       А потом очевидные факты сложились в цельную, прекрасную картину. Тогда Минхо глянул на Хёнджина таким взглядом, что хорек подавился своей водой — закашлялся, покраснел, а Чан аккуратно постучал его ладонью между лопатками. Инстинкты защитника кипели в крови Минхо — старые, выученные годами привычки брать на себя ответственность за тех, кто младше и уязвимее. Он хотел накинуться, расспросить, потребовать объяснений, убедиться, что Феликсу ничего не угрожает, что этот долговязый хорек действительно понимает, на что подписывается.       Но потом Минхо посмотрел на Феликса, увидел искреннее счастье в чуть виноватых глазах, и понял, что его работа закончилась.       Феликс больше не нуждался в его протекции, как младший, который только учился жить. У него уже была своя жизнь, которая текла бурным потоком горной реки. И в этой жизни был тот, кто держал его за руку и украдкой целовал в висок.       Минхо никогда не сомневался в Хёнджине — они все прошли через разное дерьмо, по итогу оказавшись в этой точке. Они доверяли друг другу, но Минхо не мог унять тревогу. Даже если у Феликса был тот, кто заботился о нем лучше, чем о самом себе.       — Если хоть одна шерстинка упадет с его головы… — прошипел Минхо, поймав Хёнджина после ужина, когда тот пытался улизнуть в туалет.       Он не стал договаривать — хорек понял по одному взгляду, что муки ада покажутся ему детской прогулкой по сравнению с гневом разъяренного кота, который защищает своего детеныша.       — Понял, — только и смог выдавить Хёнджин, судорожно кивая. — Клянусь, хён.       — Вот и славно, — попробовал мило улыбнуться Минхо и отступил, давая хорьку немного воздуха, но не спуская с него глаз еще несколько секунд. — А теперь иди к нему.       Когда, словно тень, Чан вырос за его спиной, Минхо инстинктивно откинулся на теплую грудь мужа, наслаждаясь знакомым весом рук на своем теле. Чан молчал, мягко укачивая своего кота в объятиях, а потом хмыкнул.       — Дети так быстро растут, правда?       Минхо кивнул — понял, что он говорит не только про их детенышей, но и про Феликса с Хёнджином.       — Будто только вчера он плакал у меня на груди, потому что ему не ответил взаимностью гибрид с юридического, — с теплой ностальгией в голосе проговорил Минхо. Его пальцы вплелись в узловатые пальцы Чана, а на безымянном блеснули два кольца — помолвочное, со слезой бриллианта, и широкое, обручальное. — А теперь у него самого будет котенок.       Чан загудел, сжимая Минхо чуть сильнее, будто хотел спрятать кота за клеткой ребер, и улыбнулся.       — Ну, — начал он, поворачивая голову так, чтобы взглянуть в глаза мужа. — Я слышал, что юристы — те еще мудаки.       Минхо помолчал мгновение, а потом рассмеялся. Чан подхватил его смех и они вернулись к своей шумной семье, которая становилась всё больше.

***

      — Папа, я хочу пить, — канючил Чонин, повиснув на руке Чана.       Он висел на ней, как обезьянка на лиане, и явно не собирался слезать в ближайшее время. Чан, который умудрялся как-то нести и его, и Минхо, выглядел так, будто готов был тащить их обоих хоть до самого горизонта, если понадобится. Но его челюсть была напряжена, а на лбу блестели капли пота — верные признаки того, терпение этого сильного человека имеет пределы.       Хнычущая в слинге Хаын тоже не помогала. Ей надоело смотреть на деревья и небо. Поэтому она дергала отца за отросшие темные пряди, потом за воротник, потом снова за волосы, а потом вдруг заливалась хохотом, потому что, наверное, это занятие казалось ей забавным.       Минхо хотел помочь мужу. Правда хотел. Он должен был успокоить Чонина, помочь Чану держать малышку, хотя бы открыть карты на телефоне, чтобы найти ближайшее кафе, где можно купить напитки для всех. Он собирался, да, но…       Но… как же он чертовски устал.       Ноги кота гудели после долгой ходьбы по бесконечному парку. Милая семейная прогулка, которая задумывалась как легкий променад, превратилась в настоящий квест на выживание. Минхо понятия не имел, что парк Снупи такой огромный — он казался маленьким на карте, а на деле раскинулся на многие гектары и будто продолжал расти с каждым шагом.       Да, там было красиво. Длинные дорожки вели вперед, к приключениям, извивались между искусственными озерцами и журчащими фонтанами, мимо ростовых фигурок любимых персонажей. Но Минхо не рассчитал силы — вымотался уже на втором километре этого извилистого пути. Он выпил всю воду из своей бутылки, потом из бутылки Чана, а потом с тоской посмотрел на бутылку Чонина, понимая, что не сможет забрать ее у сына.       Чан, кажется, тоже устал, но молчал. Только иногда смотрел на Минхо с такой смесью любви и отчаяния, что кот чувствовал себя одновременно и самым счастливым, и самым никчемным существом на свете.       Чонин, конечно, упрямо мчался дальше. Он весело бежал где-то впереди, заглядывая под кусты в поисках персонажей мультиков, которые были спрятаны в самых неожиданных местах. А потом заливисто визжал при каждом новом открытии и требовал еще одну фотографию, коих в телефоне Минхо перевалило уже далеко за сотню.       Сам Минхо только и мечтал о том, чтобы развалиться на земле возле ростовой фигурки Чарли Брауна и притвориться камнем. Просто лежать и смотреть в небо, пока над ним пролетают облака, такие же уставшие, как он.       Когда они наконец добрались до пирса, кот, кажется, достиг своего предела.       Он просто сел прямо на теплые от солнца доски и вытянул гудящие ноги. Рядом стояла фигурка Снупи, который был каким-то слишком счастливым, смотря на очередного уставшего путника — встречал их десятками каждый день.       Чонин тут же оказался под его боком — прижался к плечу, положил голову на грудь, свернулся калачиком, тихо урча от счастья. Его хвост обвился вокруг запястья Минхо, и это было так привычно, что кот не смог сдержать улыбку.       Странное умиротворение накрыло Минхо — будто он оказался там, где должен был быть с самого начала.       Они сидели долго — просто рассматривали зеленую воду пруда, которая колыхалась от легкого ветерка, и считали солнечных зайчиков, прыгающих по поверхности. Чонин показывал пальцем на самые яркие и придумывал им имена. Хаын дремала на руках у Минхо, лениво сосала грудь, надежно спрятанная под курткой Чана, которую он накинул на плечи кота, чтобы никто не видел, как малышка ест.       Сам Чан кружил где-то рядом — то отходил, чтобы сделать кадр с другого ракурса, то возвращался, поправлял куртку на плечах Минхо, гладил Чонина по голове, проверяя, точно ли его семья в порядке.       И тепло омывало его сердце, когда Минхо улыбался ему, а Чонин тянул отца ближе.       Когда наконец спустя целую вечность, Минхо нашел в себе достаточно сил, чтобы встать, он усадил Чана на лавку в тенек, Чонина оставил за старшего, а сам скрылся где-то между кустов в поисках ближайшего кафе.       До него было минут десять пути, если карты не врали.       Карты, конечно, соврали.       На нужном месте он оказался спустя пятнадцать минут, и то только потому, что всю дорогу ворчал под нос, каждый раз с трудом поднимая ногу, чтобы сделать очередной тяжелый шаг. Он чувствовал себя столетним старцем, который вынужден влачить бренное тело, проклиная всё на свете.       Но каким же огромным стало облегчение Минхо, когда он наконец вошел в кафе и ощутил прохладный воздух кондиционера на влажной, покрасневшей коже. Он замер на пороге, закрыл глаза и стоял так целую минуту — возможно, выглядя при этом как блаженный, которому только что отпустили все грехи. Но ему нужно было остудить кипящие мозги перед тем, как перевести сумбурные мысли в связный заказ.       — Добро пожаловать, — поприветствовал его улыбчивый квокка за прилавком.       Юноша был молодым — может быть, лет двадцать пять, может быть, моложе, — с очаровательными круглыми ушками на макушке, которые то и дело подрагивали. Его глаза были такими теплыми, радушными, что Минхо сразу же захотел его усыновить. Или хотя бы забрать с собой в Сеул, посадить в своем саду между кустов роз и поливать по утрам, как цветок.       — Вы далеко забрались, — заметил квокка, и его улыбка стала еще шире.       Уставший до самых костей Минхо мог только улыбнуться в ответ. Он почти лег на барную стойку, переводя дыхание и чувствуя, как капельки пота стекают по спине и вискам, пока его хвост безвольно болтался, словно выжатая выжатая тряпка.       Квокка — Джисон, как прочитал Минхо на бейджике, приколотом к льняной рубашке, — никак на это не отреагировал. Видимо, привык, что туристы частенько переоценивают себя и свои силы, а потом вползают к нему в кафе, мечтая только об одном — чтобы кто-то дал им воды и не задавал лишних вопросов.       — Айс американо, пожалуйста, — начал Минхо свой заказ, с трудом отлепив пересохший язык от нёба. — Свежевыжатый ананасовый сок с сахарным сиропом. И что-нибудь с вишней. Что-нибудь холодное, сладкое, чтобы ребенок оценил, а я не умер от новых жалоб.       Квокка задумался, но даже не обернулся на обширный список напитков, что висел за его спиной.       — Вишневый лимонад с ванилью? Мы делаем сироп сами. Вишня с нашей фермы, ваниль — натуральная. Можно сказать, что это еще одна достопримечательность Чеджу.       Проговорил он тоном лучшего в мире маркетолога, и Минхо без раздумий достал карту. Кот бы отдал ему все деньги, если бы Джисон попросил.       — Тогда двадцать восемь тысяч вон, господин.       Снова кивнув, Минхо приложил карту к платежному терминалу.       Джисон оказался настолько милым, что без каких-либо просьб налил для кота стакан минеральной воды — живительно прохладной и с крошечными пузырьками. Минхо выпил его залпом, чувствуя, как жидкость растекается по телу, а мозг наконец начинает снова работать.       Он уже открыл рот, чтобы спросить, не хочет ли Джисон переехать в Сеул и стать его личным бариста навсегда, как услышал из-за спины голос, от которого всё внутри оборвалось:       — Минхо?       Знакомая интонация и тембр пронзили кота до самого спинного мозга и он обернулся. Медленно, как в фильмах ужасов.       Сынмин выглядел не менее удивленным их встречей. Стоял чуть поодаль, видимо поднялся из-за столика в углу, на котором лежала открытая книга и стоял стакан с почти допитым холодным кофе.       Он молча смотрел на Минхо, и Минхо не узнавал бывшего мужа.       С момента их последней встречи прошли долгие восемь лет. Восемь лет, за которые Минхо успел построить новую жизнь, родить двоих детей, выучить несколько рецептов идеального пибимпапа и перестал просыпаться в холодном поту посреди ночи.       Сейчас Сынмин действительно выглядел другим человеком. Даже внешность изменилась — Минхо бы и подумать не мог, что чеболь-юрист, наследник империи Ким, может так органично смотреться в свободной голубой рубашке с закатанными рукавами и в белых льняных брюках.       Но изменился не только его внешний вид. Изменился сам Сынмин. Его внутренности. Та самая субстанция, из которой состоит человек, с которого содрали всю шелуху.       Он заметно повзрослел — не просто стал старше, а именно повзрослел: его взгляд обрел уверенность и спокойствие, которых не было раньше. Он стоял прямо, не сутулясь и не отводя глаз, и, казалось, был готов к тому, что Минхо сейчас вспомнит всё, что между ними было, и плеснет ему в лицо свой американо.       — Привет, — выдавил Минхо, инстинктивно прижимая уши к макушке.       Но он мог не защищаться — Сынмин не сдвинулся с места, оставляя между ними безопасное расстояние. И, что самое главное, кот не чувствовал веющей от него угрозы.       Сейчас Сынмин был просто человеком из прошлого, который стоял в паре метров и смотрел на него с удивлением и, кажется, какой-то тихой, осторожной радостью.       — Привет, — ответил Сынмин. Его голос тоже изменился — стал глубже, мягче, без той напряженной ноты, которая была всегда, когда он говорил с Минхо. — Что делаешь здесь?       — Да так, — Минхо наконец обрел свою уверенность и взмахнул хвостом. — Решил прогуляться. С семьей.       Он не знал, зачем добавил это «с семьей». Может быть решил сразу обозначить границу. Или дать Сынмину понять, что всё, что было, осталось там — в другой жизни.       Сынмин кивнул, как будто ожидал этого ответа.       — Я понял. — Он улыбнулся — той теплой улыбкой, в которой больше не было горечи и сожалений. Сынмин улыбался так, когда заканчивал университет и думал, что может распоряжаться своей жизнью сам. — Приятно тебя видеть, Минхо. Ты хорошо выглядишь.       Минхо не поверил. Он, мокрый насквозь, уставший и раскрасневшийся от долгой прогулки, вряд ли мог быть красивым в классическом понимании. Но за все годы он не растерял свою природную красоту, которая только расцветала под нежной заботой Чана.       — Ты тоже, — ответил он, и это было правдой.       Джисон наблюдал за ними, но не вмешивался. Шумела кофемашина, а мысли Минхо разбегались. Он хотел задать Сынмину тысячу вопросов, но не знал, имел ли теперь на это право.       Прошло восемь лет. Восемь лет, за которые Минхо перестал быть тем, кого Сынмин когда-то знал. И Сынмин, кажется, тоже перестал быть тем, кого Минхо боялся.       — Так… — аккуратно начал кот, понимая, что природное любопытство сильнее его желания оставаться подчеркнуто нейтральным. — Ты в отпуске? Тоже устал от жизни в Сеуле? Наверняка от клиентов отбоя нет, с таким-то адвокатом.       Минхо постарался держаться спокойно, развивая ничего не значащий разговор, будто они обсуждали погоду или налоги на недвижимость.       Сынмин же, к удивлению Минхо, отрицательно покачал головой.       — Я уехал из Сеула, кажется… — он задумался, помычал под нос, прищурил глаза — видимо, новая привычка, потому что такой эмоции на лице бывшего мужа кот еще не видел. Раньше Сынмин никогда не щурился. — Лет пять назад? Да, точно, пять.       Круглые глаза Минхо округлились еще больше, а длинные ресницы затрепетали. Если бы Сынмин уехал на Чеджу открывать филиал их фирмы, об этом бы точно писали газеты. Империя Ким росла, наследник отправлялся покорять новые горизонты — такая новость не могла остаться незамеченной.       Но Минхо был почти уверен, что ни слова не видел об этом в новостных сводках. Хотя… он не слишком внимательно их читал — только просматривал заголовки, чтобы понять, как события в городе отразятся на графике работы Чана, не будет ли новых протестов или забастовок. О семье Ким он старался не думать вообще.       — Мне поздравить тебя с открытием филиалов фирмы Ким?       Сынмин усмехнулся.       — Скорее… — он сощурился снова, и в его глазах отразились золотые искорки, которые Минхо видел когда-то давно. — Понятия не имею, что происходит в семье Ким. Занят здесь, нет времени следить.       Минхо запутался окончательно.       — Я не понимаю, — честно признался он, прижимая уши к голове — старый рефлекс, который проявлялся у кота, когда мир переставал быть понятным и предсказуемым. — Ты… ты ушел из семьи?       Джисон к тому времени аккуратно поставил заказ Минхо на стойку — высокий стакан с айс-американо, ананасовый сок и большой бокал с вишневым лимонадом, в котором плавали дольки лимона и веточка мяты. А потом вышел из-за стойки.       Квокка сначала вытер руки о фартук — клетчатый, с кармашком, в котором лежала ручка и маленький блокнот, — а потом прошел мимо Сынмина. И аккуратно, почти невесомо, коснулся его плеча ладонью. Это было так естественно, будто Джисон делал это сотни раз.       — Какой же ты неряха, — проворчал он, забирая со столика пустой стакан из-под кофе, на дне которого остался только растаявший лед. — Никогда не убираешь за собой. Еще управляющий называется.       — Управляющий? — Минхо перевел взгляд с Джисона на Сынмина. — Ты управляющий кофейни?       — Ну. — Сынмин как-то неловко пригладил торчащие уши, а потом махнул хвостом. — Скорее, владелец. Но Джисон-и говорит, что я неплохо справляюсь с административными делами. Если не забываю принять поставку.       — Если бы ты не был моим женихом, я бы сказал тебе правду, Сынмин-и, — фыркнул квокка, возвращаясь за стойку. Он поставил стакан в мойку и посмотрел на Минхо с той открытой, солнечной улыбкой, которая, наверное, растопила не одно сердце до него. — Он ужасный управляющий. Зато делает лучший кофе на этой стороне острова. Поэтому мы его держим.       И только тогда Минхо заметил, что у Сынмина и Джисона одинаковые помолвочные кольца.              От этого на душе кота почему-то стало очень тепло.       — И твоя мать не против? — вырвалось у Минхо раньше, чем он успел подумать. Он сразу пожалел об этом — понял, как лично это звучит. Он будто собственноручно вынул из старой раны нож, чтобы посмотреть, как она заживает.       Но было поздно.       Сынмин замер на секунду. Его янтарные глаза заволокло легкой дымкой грусти. Он помолчал, видимо подбирая слова, которых оказалось слишком много и мало одновременно.       — Не знаю, Минхо, — честно ответил Сынмин, — я не общался с ней с тех пор, как…       Он неопределенно махнул рукой — широким, небрежным жестом, который охватывал и это кафе, и море, которое синело где-то вдалеке, и их мрачное прошлое, от которого они оба избавились не без потерь.       А теперь у него была жизнь, которую он построил сам. Без материнских денег, без связей семьи и фамилии. Сынмин начал с нуля на острове, где никто не знал, кем он был на самом деле.       Минхо не знал, что сказать. В голове крутились обрывки фраз, но все они казались фальшивыми и ненужными.       Поэтому он взял свой заказ — капхолдер с напитками для его семьи, которая ждала его в тени деревьев — и улыбнулся.       — Я рад, что у тебя всё хорошо, Сынмин, — сказал он просто.       Сынмин улыбнулся в ответ той же спокойной, светлой улыбкой.       — И я рад, что ты счастлив, Минхо.       Они не прощались. Не сказали «до свидания» или «увидимся». Просто кивнули друг другу и разошлись, потому что больше обсуждать было нечего.       Минхо вышел из кафе, чувствуя, как солнце греет лицо, а в груди разливается странное, щемящее тепло. Кажется, он наконец закрыл ту дверь, которую оставил приоткрытой восемь лет назад.       И это было правильно.       Джисон помахал ему из-за стойки.       — Приходите еще! — крикнул квокка, и его уши весело подпрыгнули. — Скажите, что вы от Сынмина, я сделаю скидку!       Минхо рассмеялся.       — Обязательно, — сказал он и шагнул в солнечный свет, туда, где ждал Чан.       Туда, где была сосредоточена вся его жизнь.