Тысячи раз, когда умирал Мидей, и один единственный, когда это сделал Фаенон

Если бы ему задали такой вопрос, Мидей, без сомнения, ответил бы, что смерть – его близкая подруга. Она давно стала неотделимой частью его жизни, поселилась в самом дальнем уголочке сердца и вплавилась в душу, обратившись одним из основных компонентов его личности. Мидей давно свыкся со смертью; говорил и думал о ней, как о чём-то обыденном – приготовлении завтрака или тренировках – пока окружающие видели в ней нечто возвышенное, почти поэтичное, сравнивали с пророчествами или даже путешествием Преследующих Пламя. Глупость какая. Нет в смерти ничего романтичного. Она не забирает медленно, трепетно сжимая в объятиях, как слагают лирики, а вырывает резко, с корнем, как сорняк из грядки, не давая ни вздохнуть, ни опомниться. И нежной её не назовёшь – хватка у неё стальная, а пальцы когтистые, холодные, удобренные пролитой ей же кровью. И Река Душ – не стиксийская купальня. Вода там вязкая и плотная, как грязь; она противно липнет к телу, не давая сделать и шагу вперёд. А повсюду только и слышится вой неупокоенных усопших. Протяжный, пронзительный, как тонкая-тонкая игла, что залезает под кожу и ранит несильно, но противно-ощутимо. Мидей не понимал, почему людей так притягивает смерть. Он видел её своими глазами и чувствовал сам десятки, сотни, тысячи раз, но так и не пришёл к ответу. Отчего человека так манит страшное и неизвестное? Почему он чувствует страх перед тем, чего никогда не ощущал? Что побуждает его размышлять об этом, обсуждать, дискутировать? Мидей на собственной шкуре убедился: про смерть говорить нечего. Это не конец жизненного пути, не исчезновение души или разума, нет, это просто остановка жизнедеятельности тела. Прекращение работы сердца, мозга или других органов. Никаких высокопарных описаний, только залитая кровью земля и выпавшие из вспоротого живота кишки. Смерть стала для него закономерным исходом почти любой битвы, а блуждание в водах Реки Душ – унылой рутиной. Раны затянутся, кости срастутся, и тело, десяток секунд назад бывшее распотрошённым кровавым месивом, снова бросится в бой, снова будет разорвано на части и снова встанет. Тело – орудие, инструмент, как меч или копьё, и жалеть его не имеет смысла. Не имеет только для Мидея. Другие люди не могли отрастить отрубленную конечность, заставить вновь забиться своё остановившееся сердце, собраться заново из пепла или ошмётков плоти. Оны были вынуждены беречь свои тела, горевать по потерянным их частям и видеть в смерти конец, черту и подведение итогов. Мидей их совсем не понимал, хотя старался. Каждый раз, когда стрела пронзала грудь или вражеский клинок сносил голову, вся его полная страданий жизнь не проносилась перед глазами; в голове роились только полные раздражения мысли о тяжких стонах беспокойных душ. Он не мог жалеть умерших: всегда казалось, что ещё секунда, и усопший поднимется на ноги, разомнёт затёкшие плечи и начнёт сетовать на нелёгкую прогулку против течения Реки Душ. Но никто не поднимался, и Мидею пришлось научится с этим мириться. Сначала было тяжело. Гибель товарищей из Одинокого отряда сильно ударила по сердцу, оставив в нём сквозную прореху, ноющую от невыносимой боли каждый раз, когда в голову пробирались воспоминания о былых временах. Потом стало проще. Мидей избрал самый лёгкий путь из возможных: не привязываться. Схема проста: нет связи – нет боли, горечи и дыры в сердце, которую потом придётся латать заплатками из времени и напускной уверенности. И схема эта работала безотказно. Он больше не знал страха за чужие жизни, опустошения души и разума, когда они кончались; он начал видеть там, впереди, в далёком и туманном будущем, не потери и утраты, а свою цель, свой долг и пути его исполнения. Но один раз Мидей всё же оступился. Позволил одному человеку подойти ближе, чем стоило, чем всем, кого он знал до этого – и другим златиусам, и почившим товарищам; позволил его истории, личности, каждой, даже самой маленькой черте вплестись, задержаться в его душе, пустить в ней корни и тянуть их дальше, расти всё пуще и пуще с каждым днём, пока наконец не расцветёт в его неровном и щербатом сердце такими чуждыми ему, но прекрасными незабудками. Нежными-нежными, щекочущими стенки, как его бархатный смех, такими голубыми, яркими, как чистое небо над головой, как его глаза… И эта глупая, совсем маленькая, ненарочная ошибка стоила Мидею всего. И сердца, и лёгких, и даже голоса. Он не знал, сколько времени прошло – часы, дни или, может, даже недели – но звуки битвы уже затихли окончательно: перестали свистеть в воздухе стрелы и клинки, замолчали убитые и раненые твари Чёрного течения, а слёзы всё лились и лились, тонкими, прозрачными струйками, смешивались с густой золотой кровью, постепенно застывавшей на вспоротой шее. Мидей не знал, что плакать может быть настолько больно: щёки пекло, будто по ним стекал жидкий раскалённый металл, а лёгкие жгло так, словно в них клубились пары доменной печи. Сердце… его он не чувствовал совсем. Как будто из груди напрочь вырвали, резко, безжалостно, оставив сквозную дыру через всё туловище, через которую выглядывали опаленные рёбра и позвонки. Когда это произошло? В какой момент боевой клич Фаенона обернулся сдавленным хрипом, а сам он упал наземь, содрогаясь в конвульсиях и давясь собственной кровью? Как Мидей позволил этому случиться? А кровь красиво блестела в темноте, как жидкое золото, залившее высокий ворот рубахи, стекающее вниз, по острым ключицам. Она сияла так ярко, что затмевала собой даже размашистое, нарисованное на коже солнце, теперь перерезанное аккурат посередине. Мидей больше не мог на это смотреть. Блеск крови сменился светом наспех разожжённого костришки, гораздо более яркого и тёплого. Мидей не смог позволить себе оставить Фаенона там, на поле боя, среди растерзанных трупов чудовищ, поэтому оттащил его подальше, в чащу леса, уложил под деревом и накрыл лицо измазанным в грязи голубым плащом. Чтобы больше не видеть искажённых в предсмертной агонии губ и распахнутых в ужасе глаз. С одной стороны, такой исход был вполне закономерен. С другой… был ли Мидей к этому готов? Нет, определённо нет. Можно ли вообще быть готовым к смерти? К своей – да, потому что знаешь, что снова встанешь, как бы тебя не ранили, а к чужой… Мидей смотрел в зарево костра, прослеживал взглядом языки пламени, размеренно лижущие сухие ветки, и искал в нём ответ на вопрос, который плотно засел в его голове, вытеснив другие мысли: что ему делать дальше? И речь даже не о том, как он вернётся в Охему с безжизненным телом их Спасителя на руках или как будет смотреть в глаза златиусам, а как он в принципе будет жить после этого. Фаенон укоренился не только в душе или сердце, он занял особую нишу в его жизни, стал её неотделимой частью, почти вытеснив с законного места смерть. Ключевое слово "почти", потому что смерть никогда не покидала Мидея надолго. Даже тогда, когда, казалось бы, пряталась в своём чёрном, как Вечная ночь, балахоне, она всегда маячила где-то на периферии, не давая расслабиться. А Фаенон был таким невыносимо ярким, таким притягательным, как самое настоящее маленькое солнце в этой всепоглощающей тьме, что Мидей сосредоточился на нём и только на нём. Всего на секунду. Жалкую, крохотную секунду, которой хватило смерти, чтобы подобраться достаточно близко и свершить свою месть за ужасное, горькое предательство; вонзить нож прямо в спину. Лучше бы это не было фигурой речи, ведь так Мидей сумел бы догнать Фаенона в Реке Душ, и, хотя бы так, в вязкой, мутной воде, под аккомпанемент воя неупокоенных усопших, сказал бы ему, что… — Я любил его, – говорит Мидей пустоте, и костёр вяло плещет искрами, как бы бросая ему слова поддержки, а лес молчит, только сочувственно шелестит листьями. — И всё упустил, – продолжает он, и ветер в пышных кронах словно притихает, прислушиваясь. – У нас было столько времени, а я потратил его впустую, не сделав даже первый шаг. — Как же так? Неужели совсем ничего не успел? – вдруг спрашивает лес, и голос у него скрипучий, как будто старый трухлявый дуб колышет ветвями. — Да. Совсем ничего. Лес почему-то смеётся. Прерывисто, с кашлем и хрипами, словно порывистый ветер вырывает из земли вцепившиеся в неё древесные корни. Мидей чувствует, как чьи-то руки, невозможно горячие, словно в венах их течёт живое пламя, обвивают его живот; как запёкшаяся кровь царапает его плечо, и мягкие волосы, покрытые пылью и засохшей грязью, щекочут шею. В тёплых отблесках костра на мгновение мелькает золото, а потом сменяется до боли знакомой голубизной. — Не волнуйся, не волнуйся, – шепчет лес, тихо, совсем рядом с его ухом, – Ничего не упущено, время ещё есть, и его так много, что оно неизмеримо, что его хватит с головой и даже больше, до перенасыщенности, до растворения, до вечности, до вечности, до вечности… И Мидей наконец узнаёт этот голос.