Водоворот боли

*Палермо. Дом Мартина.* Утренний свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотистыми полосами ложась на простыни, на её плечи, на его руку, обнимавшую её талию. В комнате было тихо — только море за окном, только их дыхание, только редкий скрип половиц, когда ветер гулял по дому. Серхио проснулся первым. Не от звука — от того, что её голова лежала у него на груди, и каждый её выдох согревал кожу. Он не пошевелился. Просто смотрел в потолок, слушал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, в унисон с его. Вчерашняя ночь была долгой. Они говорили — о том, о чём молчали месяцами. Не о любви — о страхе. О прошлом. О том, как трудно снова научиться доверять. Девушка немного плакала, он держал её, не отпуская. А потом они уснули — в обнимку, уставшие, опустошённые, но почему-то счастливые. Он медленно повернул голову. Ракель спала, разметав короткие волосы по подушке, её губы были чуть приоткрыты, ресницы подрагивали — ей наконец-то снилось что-то хорошее. Он смотрел на неё и не мог надышаться. Осторожно, едва касаясь, он провёл пальцем по её щеке, по скуле, по краю губ. Она вздохнула глубже, потянулась — и открыла глаза. Сонные, ещё не проснувшиеся, в них отражался утренний свет. Она увидела его — и улыбнулась. Не той улыбкой, которую дарила миру на рынке или соседям. А той, что только для него. Тихой, доверчивой, почти детской. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе, — ответила она, не отводя взгляда. Он поцеловал её в лоб. Она потянулась, выгнулась дугой, и он почувствовал, как её тело прижимается к его — тёплое, расслабленное, живое. — Как спалось? — спросил он, гладя её по спине. — Хорошо, — сказала она, и он понял — правда. Не «нормально», не «терпимо», а хорошо. Впервые за долгое время. Она сама потянулась к нему, поцеловала в уголок губ, потом в щеку, потом в шею. Неспешно, будто пробуя на вкус утро. Его руки скользнули по её талии, замерли, спрашивая разрешения. Мурильо не сказала ни слова — просто придвинулась ближе. Серхио перевернул её на спину, навис сверху, опираясь на локти, глядя в её глаза. Солнце поднималось выше, и его лучи падали на её лицо, делая кожу золотистой, глаза — почти прозрачными. — Ты такая красивая, — выдохнул он. — Ты уже говорил, — улыбнулась она, но щёки её порозовели. — Повторю. Он наклонился, поцеловал её губы — медленно, смакуя, не торопясь. Её руки легли ему на плечи, пальцы скользнули в волосы. Поцелуй углубился, стал требовательнее, но не грубее — просто настойчивее, как будто они оба боялись, что этот момент может исчезнуть, если они отпустят его слишком быстро. Он отстранился, заглядывая ей в глаза. Спросил без слова. Она чуть заметно кивнула. Мужчина снял с неё футболку — ту самую, в которой она спала, его старую, выцветшую, мягкую от множества стирок. Она не прикрылась, не отвела взгляд. Лежала перед ним — с короткими волосами, рассыпанными по подушке, с едва заметными шрамами на рёбрах, с родинкой на ключице, которую он поцеловал впервые и тут же понял, что будет целовать её снова и снова. Он провёл ладонями по её телу — от плеч до бёдер, изучая, запоминая каждую линию. Ракель выдохнула, когда его губы коснулись её шеи, ключиц, груди. Не торопилась, не требовала — просто принимала, отдавалась, верила. Он вошёл в неё медленно. Так же, как в их первый раз — в её комнате, после ночного кошмара, когда она попросила его остаться. Тогда тоже было раннее утро, и они оба дрожали — от страха, от нежности, от того, что не знали, правильно ли это. Сейчас они знали точно — это правильно. Девушка замерла на секунду, прислушиваясь к себе, и выдохнула — с облегчением, с узнаванием. Серхио двигался плавно, почти невесомо, глядя в её глаза. Она смотрела на него, не отводя взгляда, и в этом взгляде было всё — благодарность, любовь, обещание. Её руки скользили по его спине, пальцы вжимались в кожу, оставляя лёгкие следы — не от боли, от нежности. Они не торопились. Утро было длинным, и они могли позволить себе эту роскошь — просто быть, просто чувствовать, просто любить. Без слов, без обещаний, без оглядки на прошлое. Ракель кончила первой — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в его плечо. Он замер, давая ей время, дожидаясь, пока она выдохнет, расслабится, откроет глаза. И только потом позволил себе кончить — глубоко, беззвучно, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, и молчали. За окном шумело море, где-то далеко закричала чайка, а в доме было тихо — только их дыхание, только их сердца, только это утро, которое они запомнят навсегда. — Серхио, — прошептала она, не поднимая головы. — М? — Мне хорошо с тобой. Маркина поцеловал её в макушку и крепче прижал к себе. Они не знали, что очень скоро всё рухнет. Не знали, что Альберто уже в Палермо. Сейчас было только это утро. И они брали его. Полностью. Без остатка. *Комиссариат. Кабинет Тамайо. Утро.* Луис Тамайо сидел за своим столом, развалившись в кресле, но поза его была напряжённой, как у хищника перед прыжком. Перед ним на столе лежала распечатка — лог системы контроля доступа. Красным маркером обведены даты и время. Напротив, в кресле для посетителей, сидела Алисия. Нога на ногу, руки на подлокотниках, взгляд — спокойный, но внутри всё кипело. — Объясни мне, Сьерра, — голос комиссара звучал тихо, но в этой тишине чувствовалась угроза. — Какого хрена ты лезешь в дела чужого участка? Пробиваешь Викунью по базам. Ходишь в его архив. К Рубио, который сейчас пыль глотает и радуется, что его вообще не выперли. А теперь ещё эти показания… Патриция Альварес. Член семьи подозреваемого. Ты серьёзно? — Я делаю свою работу, — она не повысила голос. Только чуть склонила голову, разглядывая его из-под полуопущенных ресниц. — В отличие от некоторых, кто прикрывает глаза на то, что творится у них под носом. — Свою работу? — Тамайо подался вперёд, и кресло под ним жалобно скрипнуло. — Твоя работа — раскрывать преступления, Сьерра, а не вынюхивать дерьмо на ровном месте! Викунья — комиссар, мать твою. У него есть свои люди, свои методы. Я не хочу, чтобы ты совала свой нос туда, куда не просят! Алисия усмехнулась — сухо, одними уголками губ. Поднялась с кресла, прошлась по кабинету, остановилась у окна. За стеклом — серое утро, моросящий дождь, редкие прохожие, спешащие под зонтами. — Комиссар Викунья, — она повернулась к начальнику, скрестив руки на груди, — пришёл на работу вчера пьяный в стельку. Ударил своего подчинённого — Суареса, если хочешь знать. Я видела его разбитую губу. Своими глазами. — Это его внутренние разборки. — Это нападение на сотрудника, Луис. И если бы это сделал кто-то другой, ты бы уже подал рапорт. Тамайо сжал челюсть. Провёл рукой по лицу — жест усталости, который он позволял себе только в такие минуты. — Допустим, — процедил он сквозь зубы. — Допустим, Викунья — мудак. И алкоголик. Но это не даёт тебе права копать под него без моего ведома. — А я и не копаю под него. — Девушка шагнула ближе к столу, упёрлась ладонями в столешницу. — Я пытаюсь найти женщину, которую он годами мучил. И которая сбежала от него, потому что боялась за свою жизнь. Ты знаешь, что Ракель Мурильо попала в больницу за несколько дней до побега? — Грабители. — Нет. — Она ударила ладонью по столу, и Тамайо дёрнулся. Не от испуга — от неожиданности. — Не было никаких грабителей. Её избил собственный муж. ЧМТ, гематомы по всему телу, сотрясение. Я видела медицинскую карту, Луис. Не официальную, которую подчистили, а ту, что настоящая. Её смотрела медсестра, которая дежурила в ту ночь. И если я надавлю, уверена, она даст показания. — Ты… — Комиссар побледнел. Глаза его расширились, пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Я — хороший коп, — она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — И я делаю свою работу. В отличие от тебя, кто покрывает домашних тиранов только потому, что они твои «коллеги». — Не смей! — Он вскочил, опрокинув кресло. Оно с грохотом ударилось о стену. — Не смей читать мне мораль, Сьерра! Ты понятия не имеешь, с кем я вожусь каждый день, какие… — А с кем ты водишься? — перебила она, повысив голос, но не срываясь на крик. В её тоне зазвучала сталь. — С комиссаром, который бьёт своих подчинённых и пытает жену? С мудаком, который прикрывается погонами и значком, чтобы делать то, что хочет? Ты поэтому закрываешь глаза? Потому что он — свой? Да вы все грёбаные мачисты! — Заткнись! — Не заткнусь! — Она шагнула к нему, и комиссар инстинктивно отступил на шаг, вжавшись спиной в стену. — Ты знаешь, что я права, Луис. Ты знаешь, что Ракель Мурильо — жертва. Ты знаешь, что Викунья — мразь. Но тебе проще сделать вид, что ничего не происходит, чем испачкать руки в этом дерьме. Мужчина молчал. Тяжело дышал. Кулаки его сжимались и разжимались. Вена на лбу вздулась и пульсировала. — Я не буду извиняться за то, что делаю, — продолжила Алисия уже тише, но твёрже. — Я не буду отступать. И если ты хочешь меня уволить — уволь. Но тогда ты сам поставишь подпись под тем, что позволил женщине гнить в аду, потому что тебе было лень копать глубже. Тамайо отвернулся. Прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом всё так же моросил дождь, но теперь он казался ему свидетелем его позора. — Убирайся, — сказал он глухо. — Иди работай. Но если узнаю, что ты лезешь в дела Викуньи без моего ведома… — Он не договорил. Просто махнул рукой, показывая, что разговор окончен. Сьерра кивнула, развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Луис остался стоять у окна. Смотрел на дождь, на серое небо, на собственное отражение в стекле — усталое, разбитое, ненавидящее себя за то, что не заметил раньше. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. А Сьерра шла по коридору, и шаги её гулко отдавались в тишине. В груди клокотало — злость, облегчение, страх. Но она знала одно: Тамайо больше не будет закрывать глаза. По крайней мере, теперь он знает правду. А что он с ней сделает — зависит только от него. Ты абсолютно права, бред. Итальянский в Италии понимают. Исправляю: они не понимали испанский, а Альберто и Майки не знали итальянского. *Палермо. Окраина. * Серое небо низко нависало над городом, но воздух уже не был февральским — теплее, влажнее, с запахом моря и выхлопных газов. Узкие улочки сменялись широкими проспектами, старые дома с красными крышами — безликими торговыми центрами. Fiat Panda, вся в царапинах, с сиденьями, пропахшими табаком, ползла по городу уже четвёртый час. За рулём сидел Альберто. Почти пьяный. Бутылка дешёвого виски стояла в подстаканнике, полупустая, стеклянная, с мутной этикеткой. Он пил прямо из горла на ходу, вытирая губы тыльной стороной ладони. Майки сжимал ручку двери, вжимаясь в сиденье. — Твою мать, комиссар, сбавь скорость, — процедил он, когда машину занесло на очередном повороте. — Не учи меня ездить, — рявкнул Викунья, и вместо тормоза добавил газу. Они вылетели на узкую улочку. Слева — припаркованные машины, справа — стена. Впереди, метрах в двадцати — старое дерево, растущее прямо из тротуара. Он крутанул руль, но переборщил. Fiat вильнул, зад занесло, и они чудом не вписались в припаркованный Lamborghini. — Всё, хватит! — Майки выхватил ключи из зажигания. Двигатель чихнул и заглох. — Ты ебнутый? Мы в дерево могли влететь! Или поцарапать эту безумно дорогую тачку! С какой стати я должен подыхать из-за того, что твоя жена от тебя сбежала? — Считай, что ты уже труп, — прошипел Альберто, но спорить не стал. В глазах у него двоилось, и он понимал — Майки прав. Они вылезли из машины, обменялись местами. Боец завёл двигатель — мотор снова чихнул, закашлялся, но заработал. Викунья откинулся на пассажирском сиденье, присосался к бутылке. — Давай, езжай, — буркнул он. — Показывай фото этим уёбкам. Кто-то должен был их видеть. Они останавливались у каждого киоска, заходили в каждую забегаловку, показывали фото. Ракель с длинными волосами — единственное, что у них было. Старое, сделанное ещё в Мадриде. Серхио — в очках, с бородой. — Не знаю, * — пожимали плечами продавцы, отвечая по-итальянски. — Никогда их не видели. * Альберто выходил из себя, срывался на крик, обзывал последними словами, но по-итальянски не говорил ни слова, а итальянцы не понимали ни английского, ни испанского. Майки приходилось удерживать его от драки, уводить в сторону, сажать обратно в машину. — Да пошли вы на хуй, — рычал комиссар, уже на испанском, захлопывая дверь. К вечеру они объехали почти весь центр. В бутылке оставалось на донышке, голова гудела, но мужчина не сдавался. — Ещё один круг, — приказал он. Майки вздохнул, выматерился сквозь зубы, но послушно завёл двигатель. Старая Fiat чихнула, закашлялась и выехала на очередную узкую улочку. Они не знали, что дом Мартина находится в противоположном конце города. Сегодня им не повезёт. Но завтра — может быть, да. Вот расширенная версия сцены — добавил деталей: атмосфера в участке, внешность и состояние персонажей, их жесты, интонации, внутренние ощущения. *Мадрид. Комиссариат Викуньи. * В участке было по-полуденному сонно. Солнце, пробившись сквозь плотные облака, заливало кафельный пол бледными, нерешительными полосами света, в которых плавала пыль. Где-то на посту дежурный кашлянул и замер — тишина стояла такая, что казалось, слышно, как муха бьётся о стекло. Лампы дневного света уже не мерцали, а гудели ровно, привычно, нагоняя дремоту. В воздухе пахло пережаренными котлетами из столовой, дешёвым растворимым кофе и бумажной пылью, которая поднималась каждый раз, когда кто-то перекладывал папки. Алисия вошла не спеша. Её каблуки цокали по кафелю, но не отбивали прежнего боевого ритма — скорее, звучали устало, обречённо. Она провела рукой по волосам — они успели высохнуть после утреннего дождя и теперь лежали мягкими рыжими волнами, кое-где выбиваясь из-за ушей. Пиджак был расстёгнут, и она то и дело поправляла его машинальным движением, не застёгивая. Под глазами всё те же тени, но теперь к ним добавилась лёгкая краснота — будто она терла их кулаками, пытаясь прогнать сон. Она прошла к столу Суареса, стоявшему в углу, у окна, откуда открывался вид на серый, мокрый после утреннего дождя двор. Марио сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах ручку. Перед ним лежала раскрытая папка, но он не читал — смотрел в окно, на редких прохожих, спешащих по своим делам. На нём была всё та же форма, но рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья со старыми шрамами. Губа — разбитая, свежая. Нижняя, правая сторона. Рана ещё не затянулась, края припухшие, с запёкшейся кровью, которая уже почернела. Небольшой синяк расползался вниз, к подбородку. Он повернул голову, заметив её, и отложил ручку. Не встал. Просто повернулся на стуле, положив локоть на спинку. — Сьерра? — голос звучал ровно, без удивления. — Ты чего? — По поводу твоей губы, — она опустилась на стул напротив, положив ногу на ногу, и упёрлась локтями в подлокотники. Взгляд её был тяжёлым — не колючим, как обычно, а каким-то выжженным, что ли. — Сильно болит? Он машинально коснулся раны кончиками пальцев, поморщился. — Не очень. — Он коснулся пальцем уголка рта. — А ты чего? Выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Не спала, — коротко бросила она. — И не только из-за работы. — Офицер поднял бровь, но переспрашивать не стал. Просто ждал. — Марио, — она наклонилась вперёд, понизив голос, чтобы никто из редких сотрудников, сидящих в зале, не услышал. — Мы сейчас поедем в больницу. Ты зафиксируешь побои. Официально. — Он усмехнулся — не зло, скорее с недоверием. — Сьерра, за кого ты меня принимаешь? — Его удивили её слова. — Я тебе не девчонка, чтобы бежать жаловаться на пощёчину. Рапорт я написал. Хотя… вряд ли это поможет. Он комиссар, Али. У него связи. Люди. Мой рапорт лёг под сукно ещё до того, как я его дописал. Достаточно и этого. — Не достаточно. — Она подалась ещё ближе. — Я копаю под Викунью, Марио. Его жена не похищенная. Она от него сбежала. Он годами её мучил. — Голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — У меня есть шанс это доказать. Но мне нужно официальное подтверждение того, что он агрессивен. Твоя губа — ниточка. Он нахмурился. Провёл ладонью по коротко стриженному затылку — жест, который она замечала уже не раз, когда он о чём-то глубоко задумывался. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Она выпрямилась, поправила воротник блузки. — Тамайо сегодня утром меня уже вызывал. Узнал, что я что-то ищу. Сказал, чтобы я не лезла. Пригрозил увольнением. — Она усмехнулась — горько, сухо. — Но мне уже плевать. Теперь это дело принципа. Я закопаю этого урода. — Ты что, с ума сошла? — Марио покачал головой. — Ты знаешь, кто он? Я же уже сказал тебе — у него связи. Один придурок из моего прошлого у него на побегушках. Уличный боец. Одно его слово — тебя уничтожат. — Пусть уничтожают, — отрезала она. — Мне нечего терять. — Она провела рукой по волосам, откидывая их со лба, и он заметил, как дрожат её пальцы. — Пусть узнает. Пусть Альберто узнает, что я пытаюсь его засадить. Мне всё равно. Я не отступлюсь. Суарес молчал. Глядел на неё, прищурившись, изучая. В её глазах горел огонь — не тот, прежний, яркий и дерзкий, а тихий, почти потухший, но всё ещё тёплый. Огонь человека, которому действительно нечего терять, но есть ради чего жить. — Ладно, — сказал он наконец. — Но ты мне кое-что должна. — Она напряглась. — Что? — Ужин. Со мной. Завтра. — Алисия выдохнула, закатила глаза к потолку. Господи, за что ей это. — Ты серьёзно? — голос прозвучал устало, почти обречённо. — Абсолютно. — Он встал, взял куртку со спинки стула, накинул на плечи. — Ты хочешь, чтобы я пошёл против комиссара? Я хочу ужин. Справедливо. Она смотрела на него несколько секунд, потом усмехнулась — устало, но беззлобно. — Ты идиот, Суарес. — Я в курсе. — Он улыбнулся — впервые за этот разговор, открыто, почти по-мальчишески. В уголках глаз собрались мелкие морщинки. — Я ты очень секси, особенно когда злишься, и мне не терпится угостить тебя выпивкой. — Ладно. — Рыжая поправила пиджак, застегнула наконец верхнюю пуговицу, которая всё утро болталась без дела. — Но если ты будешь начнешь приставать, у меня за поясом глок и им воспользуюсь. — Договорились. — Он кивнул, и они вместе направились к выходу. На улице уже не было дождя — только мокрый асфальт и лужи, отражающие серое небо. Солнце пробивалось сквозь тучи редкими, бледными лучами, и воздух был влажным, но свежим. Алисия села за руль, Суарес — на пассажирское сиденье. В салоне было тихо — только шум дворников, которые она забыла выключить, и мерный гул проезжающих машин. Он крутил в пальцах ключи от своей тачки, не глядя на неё. Она вела, сжимая руль так, что костяшки побелели. На приборной панели лежала забытая пачка леденцов. В голове крутилось одно: ужин с ним. Чёрт. Но если это поможет прижать Альберто — пусть. Плевать. Она нажала на газ и влилась в поток машин. Дворники скребли по сухому стеклу, она выключила их. Впереди была больница. А потом — может быть, правда. Или очередной тупик. Но отступать было некуда. И она не отступит. Ни за что. *Палермо. Дом Мартина. Бассейн.* Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-розовые и оранжевые тона. Вода в подогреваемом бассейне парила, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом, и лёгкий туман стелился над поверхностью. Пахло хлоркой, лимонными деревьями и чем-то ещё — тем особым запахом счастья, который, кажется, не имел названия. Встроенные светильники по периметру уже зажглись, их тёплый жёлтый свет отражался в воде, делая её золотистой, почти сказочной. Где-то за забором кричали цикады, и редкие звёзды начинали проступать на ещё не совсем тёмном небе. Серхио и Ракель стояли в воде по пояс. Она обхватила его за шею, он держал её за талию, и они медленно кружились, не отрываясь друг от друга. Её волосы, мокрые, блестели в свете ламп, вода стекала по её плечам, по ключицам, по ложбинке между грудью. Он смотрел на эти капли, забывая дышать. Её пальцы играли с волосками у него на затылке, его ладонь скользила по её спине, прижимая ближе. Вокруг них — только шум воды и их дыхание. — Ты смотришь, — прошептала она, поймав его взгляд. — Всегда, — ответил он, и в голосе его было что-то такое, от чего её сердце пропустило удар. Она рассмеялась — звонко, по-детски, запрокидывая голову, когда он щекотал её под рёбрами. Брызги разлетелись в стороны, попали ему в лицо, он зажмурился, фыркнул, а потом рванул её на себя, прижимая всем телом. Вода сомкнулась вокруг них, тёплая, плотная, как объятие. Их ноги сплелись под водой, и она почувствовала, как его бедро скользнуло между её, прижимаясь, дразня. — Ах ты, — прошептал он, вжимаясь губами в её шею. — Я тебе покажу. Девушка выгнулась, рассмеялась снова, но смех оборвался, когда его язык скользнул по её ключице. Их губы встретились — сначала мягко, почти невесомо, будто пробуя на вкус вечер. Потом глубже, настойчивее. Её пальцы вцепились в его мокрые волосы, Маркина приподнял её, и она обвила его ногами за талию, чувствуя, как под водой его член твердеет, прижимается к её животу. Вода покачивала их, и каждое движение отзывалось лёгкими волнами. Ракель застонала — тихо, почти неслышно, — уткнувшись лицом в его плечо. Мартин стоял на кухне, прислонившись бедром к стойке. В руке — новая чашка кофе, уже третья за день. На стойке рядом — недоеденный круассан на салфетке, блюдце с пятном от джема, открытая банка оливок. Он пил медленно, почти не чувствуя вкуса, и смотрел на них через окно. Свет в бассейне делал воду прозрачной, и он видел всё. Как она обвила его ногами, как его руки скользнули по её спине ниже, к ягодицам. Как губы впились в её губы. Он мог бы отвернуться. Мог бы уйти. Но не мог отвести взгляд. Не из праздного любопытства — из какого-то странного, почти болезненного восхищения. Они были прекрасны. И он не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Телефон на столе завибрировал, скользнув по столешнице, и чуть не упал на пол — Берроте едва успел перехватить его, поставил чашку на стойку, взял трубку. На экране — Алисия. Он отвёл взгляд от окна, отвернулся к стене. Провёл рукой по лицу — сбросить пелену, выдохнул. За окном снова послышался приглушённый смех, и он заставил себя сосредоточиться. — Сладкая моя, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без хрипоты. — Как жизнь? — Не разводи нежности, — буркнула она, и он услышал, как она перекладывает бумаги или роется в сумке — шорох, звяканье ключей, потом глухой удар, будто она швырнула папку на стол. — Я по делу. — Слушаю, — ответил он, понизив голос, хотя в кухне никого не было. — Я сегодня с Суаресом в больницу ездила. Это тот, кого Викунья вчера ударил. Зафиксировали побои. Приложили к его рапорту. Мартин присвистнул, отставил чашку, провёл пальцем по столешнице, собирая невидимые крошки. Глянул в окно — в бассейне голова Ракель откинулась назад, рука скользнула по спине мужчины. — Ого. Он согласился? — Пришлось согласиться, — усмехнулась Сьерра, и он услышал, как она разворачивает леденец — характерный хруст, потом звон фольги, брошенной в мусорку. — Я ему пообещала ужин. — Ужин? — Он поднял бровь, краем глаза покосившись на окно, где её губы снова встретились с его. — У холодной леди свидание? Это что-то новенькое. — Заткнись, — отрезала она, но в голосе не было злости. — Не твоё дело. Ты мне скажи лучше: как у вас? Не объявлялся? Аргентинец помолчал. Взял чашку, сделал глоток — кофе почти остыл, горький, как правда, которую он не мог сказать. В бассейне Мурильо запрокинула голову, и её тихий стон донёсся даже сюда, через закрытое окно. Он посмотрел на них — на секунду, не больше, — и отвернулся. — Всё тихо, — ответил он коротко. — Никого не видели. — А им сказал? Что он может быть там? Он снова помолчал. Провёл рукой по лицу, потер переносицу, потом потянулся к банке с оливками, взял одну, положил в рот — чтобы занять руки, чтобы пауза не казалась слишком долгой. — Сказал, — соврал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И что они? — Сказали, что поняли. — Он проглотил оливку, вытер пальцы о салфетку. — Будут осторожны. Алисия выдохнула — то ли облегчённо, то ли устало. Он услышал, как она откидывается на спинку стула — скрип пружин, потом щелчок зажигалки. Она закурила. Мартин ждал. — Ладно, — сказала она наконец, выпустив дым. — Держи меня в курсе. — Держу. — И, Мартин… — Она помолчала, и в этой паузе было что-то тяжёлое. — Ты там за ними присматривай. Ладно? — Всегда, — ответил он и сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Телефон он положил на стол, экраном вниз. Провёл ладонью по лицу, снял невидимую пыль с коленей. Потом повернулся к окну. В бассейне парочка целовалась так, будто завтра не наступит. Её ноги обвивали его талию, пальцы впились в плечи Серхио, вжимаясь, царапая. Вода покачивала их, отражая свет ламп, и Беротте видел, как её голова откинулась назад, подставляя шею мужским губам. Руки Маркина скользили по её спине, сжимали бёдра, прижимали к себе, и их тела двигались в едином ритме — медленно, глубоко, жадно. Они не говорили. Только дыхание, только тихие стоны, которые она закусывала ему в плечо, и его шёпот, которого она почти не слышала. Они были поглощены друг другом — без остатка, без оглядки. Аргентинец смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Они почти трахались. Прямо там, в воде, под светом ламп, на глазах у пустого сада. Он отвернулся, взял остывшую чашку, вылил кофе в раковину. Поставил её в посудомойку, не споласкивая. Сделал новый — нажал кофемашину, дождался пока струйка чёрного напитка наполнит кружку. Сделал глоток, обжёгся, поставил на стойку. Посмотрел на стену. На заляпанный мукой фартук на крючке, на магнит с изображением Колизея, на забытую банку с оливками. Всё как всегда. Всё обычно. Ничего не изменилось. За спиной снова раздался тихий стон Ракель — не громкий, но отчётливый в вечерней тишине. Мартин закрыл глаза и выдохнул. «Прости, Али, — подумал он. — Но сегодня они заслужили этот день.» --- *Палермо. Уличный бар. Вечер.* Узкая улочка в старой части Палермо тянулась между домами, чьи облупившиеся фасады почти смыкались над головой. Из открытых окон пахло жареной рыбой, чесноком и дешёвым табаком. Фонари уже зажглись, но светили тускло, разливая жёлтые пятна по брусчатке, ещё влажной после вечерней росы. Пластиковые столики, выставленные прямо на тротуар, казались призрачными в этом неверном свете. За одним из них, у самой стены, где с потрескавшейся штукатурки свисали плети сухого плюща, сидели двое. Альберто откинулся на спинку шаткого пластикового стула и вытянул ноги. Перед ним на столике стояла бутылка дешёвого виски — стеклянная, с мутной этикеткой, купленная в супермаркете у автовокзала. Бутылка была уже наполовину пуста. Рядом валялся пластиковый стаканчик — он даже не притронулся к нему. Пил прямо из горла, запрокидывая голову, и дешёвый алкоголь обжигал горло, тёк по подбородку, капал на тёмную куртку. Глаза у него покраснели и опухли, белки пожелтели — от недосыпа, от виски, от бешенства. Он смотрел куда-то сквозь улицу, сквозь редких прохожих, которые обходили их столик стороной, делая вид, что не замечают пьяного. Майки сидел напротив. В руке он держал бутылку пива «Moretti», покрытую капельками конденсата. Пил медленно, не спешил. Короткие тёмные волосы, тяжёлая челюсть, на правой руке — старая татуировка, выглядывающая из-под закатанного рукава куртки. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу. Но в этой расслабленности чувствовалась готовность — привычка бойца, который в любой момент может сорваться с места. — На сегодня хватит, — сказал он, ставя пустую бутылку на стол. — Валим в отель. Альберто не ответил. Только приложился к бутылке, вытер губы рукавом. — Слушай, комиссар, — боец подался вперёд, опираясь локтями на столик. — Ты вообще помнишь, где мы сегодня были или на кой чёрт прилетели? Или уже всё? — Какая на хуй разница? — Викунья даже не повернул головы. Голос пьяный, тягучий. — А мне, блядь, есть разница. — Майки понизил голос, но в нём зазвучала сталь. — Я не для того сюда летел, чтобы ты тут в сопли размазывался. У меня в Мадриде дела есть, я не собачка на побегушках! Ты в хлам, комиссар. В таком виде ты не то что жену — свои яйца не найдёшь. Хорош бухать! — Он редко ему противоречил, однако терпение кончалось. То они чуть в аварию не попали, то теперь это. Тот медленно повернулся. Глаза — две тёмные щели, в них закипало что-то опасное. Вена на лбу вздулась. — Ты че, охренел, мудила? — Это была уже предпоследняя стадия опьянения, известная как «бычка». — А ты посмотри на себя. — Он кивнул на бутылку в его руке. — Ты уже пол дня пьёшь эту дрянь. Не закусываешь, не разговариваешь — только бухаешь. Печень — она не вечная, комиссар. На кой хуй я с тобой попёрся, если ты решил в бутылке потеряться? Я думал, мы тут из-за твоей жены, а не отвратного виски или морских пейзажей. — Я ищу её, — процедил Викунья сквозь зубы. — Ищешь? Где? На дне бутылки? Её там нет. — Боец усмехнулся, отхлебнул пива. — Ты даже не знаешь, куда завтра ехать и оде искать. Ты ничего не знаешь, только пьёшь и ноешь, как сука. — Голос стал более жёстким. — Заткнись, падла! — Взбеленился комиссар, ударяя кулаком по столу и привлекая внимание соседних столиков. — А что, правда глаза режет? — Мужчина наклонил голову, усмехаясь. — Слушай, друг, а может, твою жену никто и не похищал? — Он сделал паузу, глядя Альберто в глаза. — Может, она сама от тебя свалила? Ну, знаешь, от такого сокровища. От твоего перегара. От того, что ты мнишь себя пупом земли. Не знаю… может ты её ещё и бил? — Увлекся сарказмом Майки, даже не подозревая, что попал в цель. — Копы-алкоголики обычно тираны. Викунья резко вскочил на ноги. Стул с грохотом упал на брусчатку. Бутылка полетела в стену — стекло разлетелось вдребезги, осколки и остатки виски со звоном покатились по мостовой. Несколько прохожих шарахнулись в стороны, но никто не подошёл. Он навис над напарником, тяжело дыша. Кулаки сжаты, костяшки побелели. — Как ты смеешь сука? Да я твой язык поганый… — Глаза горели огнем, а и ушей разве что пар не шёл. — Сядь обратно, — спокойно сказал боец, даже не вставая. — А то упадёшь, придурок. Но Альберто не послушался, подошёл ближе к стулу, на котором сидел товарищ, Майки пришлось встать. Он был значительно шире в плечах и немного выше ростом, но бухому комиссару было плевать. Он замахнулся. Удар пошёл с плеча, широкий, пьяный, небрежный. Громила чуть отклонился, пропуская кулак мимо лица, и в ту же секунду резко, хлёстко ударил его открытой ладонью по щеке — так бойцы приводят в чувство напарника, который перебрал в баре. Не с нокаутом, а с силой, от которой в голове проясняется, а в ушах звенит. Комиссар мотнул головой. Глаза его на секунду расширились, потом сузились снова. На щеке проступил красный след от удара, кожа горела. — Ах ты, падла… — прохрипел он, хватаясь за щеку. На ладони осталось влажное пятно — то ли слюна, то ли кровь из разбитой губы. Голова гудела, но туман в глазах начал рассеиваться. — Какого хуя, сука… — Я тебя привёл в чувства, — сказал он, садясь обратно на стул. Откинулся на спинку, положил ногу на ногу. — Бесплатно. В следующий раз будет дороже. Он подозвал официанта, не глядя протянул пару купюр — за пиво, за разбитую бутылку, за беспокойство. Расплатился, не торгуясь. Официант забрал деньги и отошёл, бросив на пьяного быстрый, равнодушный взгляд. Альберто стоял, тяжело дыша, и молчал. Глаза его уже не были такими мутными — пощёчина отрезвила. Он смотрел на свои руки, на стол, за которым остался пустой стаканчик, на пятна виски на куртке. Потом поднял голову. — Я найду её, слышишь? — Сказал он наконец, уже спокойнее. — Найду. — Найдёшь, — Майки пожал плечами. — Если доживёшь до завтра. Он взял со столика новую бутылку пива. Открыл зубами, сняв крышку одним резким движением. Сделал глоток, вытер губы тыльной стороной ладони. Поставил бутылку на стол, поднялся, поправил воротник куртки и, не оглядываясь, пошёл к машине, припаркованной у края тротуара. Альберто остался стоять посреди тротуара. Вокруг него медленно таяла толпа зевак — кто-то уже ушёл, кто-то ещё оглядывался. Он смотрел на осколки стекла, темневшие в луже разлитого виски, и тяжело дышал. В ушах всё ещё звенело, но голова стала яснее. — Ты труп, Маркина… — Пробурчал он себе под нос и тоже поплёлся к машине. Где-то в противоположном конце города, в доме с лимонным садом, Мартин выключал свет на кухне. Он не знал, что они так близко. Но эта ночь всё ещё была тихой. Пока.