Морфология Вечности

7 ноября 1938 года. Берлин, Шарлоттенштрассе. --- Я пишу это сейчас и буду переписывать множество раз — в текстах и словах своих, и в чужих мыслях. Моё имя Ангелика Мария фон Эссен. Родилась я 14 марта 1592 года в Священной Римской Империи, недалеко от Франкфурта-на-Майне, ныне Германия. Мои волосы не знают седины, а кожа — изъянов. Моё тело застыло в возрасте около двадцати трёх лет, а интеллект продолжает расти. Я не какой-нибудь вампир, которые нынче вновь популярны. Я не ведьма и не бес, как многим могло показаться в семнадцатом веке. Я человек — по крайней мере, моя двойная спираль ДНК схожа с человеческой Homo sapiens. Такие, как я, носят некий ген, которому я лично дала имя — Ген Агасфера. Что это такое и откуда оно взялось? Я опишу здесь и, надеюсь, эта рукопись дойдёт до чьих-то рук, а не сгорит алым пламенем как непригодная Геббельсу литература. Моя жизнь началась в небольшой деревне, которой ныне нет и в памяти. То был конец шестнадцатого века. Для Священной Римской Империи — не самые лучшие времена: к концу столетия империя напоминала котёл с плотно закрытой крышкой. Конфессиональная вражда, паралич власти и воинственная риторика с обеих сторон делали неизбежным грандиозный взрыв, который произойдёт чуть позднее. Но это пока не столь важно. Сейчас мы в 1592 году. Начало моей, на удивление многих, долгой жизни. Мою мать звали Маргарет. Носила ли она фамилию — не знаю, но её имя хранилось в моей голове до одиннадцати лет. Она была старой и слабой женщиной — за свою долгую жизнь длиною в тридцать четыре года она родила пятерых выживших детей, включая среднюю меня. Я была третьим ребёнком в семье и второй дочерью. Матери тяжело давались беременность и роды. В то время женщины часто умирали в родах, а выжившие дети — от голода или чумы. Я появилась на свет тихо. Женщина, принимавшая роды, думала, что я мертва — это была не редкость. Но позже, увидев мои открытые любопытные глаза, она вынесла предположение, что я глухая и проклята самим Господом. Но нет — я не была глухой или слабой. Всё как раз наоборот. Я развивалась и росла быстро для ребёнка: в восемь месяцев уже бегала, а в одиннадцать спокойно могла болтать. В моей жизни не было травм, царапин, ушибов. Моя кожа не знала дефектов. Матушка нежно называла меня своим чудом. А отец… Отец. Его звали Ганс. Честно говоря, я не хочу вспоминать его. Он всегда казался мне отстранённым от семьи и матери, но его можно было понять. --- То была осень 1601 года. В тот год мне исполнилось девять. В тот год всё начало меняться — хотя для моего ещё незрелого сознания всё было обычно, нормально. Я тогда ещё ничего не понимала. Как сейчас помню: в полдень ярко жгло солнце, вокруг было шумно и свежо. Я бежала за мальчиком — вроде его звали Давид, жил он на три дома дальше. Его мать была пекарем, у них была собака и… да, извините. У меня хорошая память, и это иногда мешает. Мы, детьми, играли в подобие салок. Я весело бежала, пока Давид резво не вскарабкался на яблоню — высокую, статную, красивую. Я, естественно, полезла за ним — выиграть-то хотелось. Это решение стало моей первой ошибкой в жизни. Моё падение. Я упала с трёх метров настолько неудачно, что воздух разрезал страшный отголосок хруста — такой, при котором разбивается дыня или отсекается голова утки. Нога — моё левое колено — была разорвана вырвавшейся наружу костью: белой, красивой… Больно, естественно, было. Это чувство я помню смутно. Мать боялась за меня — ужас читался в её уставших глазах. И только. Отец был зол и напуган. Моя старшая сестра Грета ведь уже ломала руку, но отец не злился так… Почему же? Не понимала тогда я, почему его лицо исказила злоба. Я едва поняла это через пару часов, когда нога как ни в чём не бывало двигалась здоровой амплитудой. У Греты рука срасталась долгие месяцы и из-за неправильно наложенной шины срослась криво и болезненно. Я была под домашним арестом месяц. Это было скорее для окружающих, нежели для меня самой, но тогда я была в обиде. Какой же глупой девочкой я росла… Но следует вспомнить момент, который изменил всё — всю мою жизнь до сегодняшнего дня. --- 2 июня 1609 года. То был очень острый год для всей страны — паралич императорской власти, конфликты верующих, которые в тот год образовали Протестантскую унию и Католическую лигу. Но для нашей семьи этот год шёл как обычно — до того самого злополучного дня. Это был обычный рабочий день. Вся наша семья трудилась на улице и в доме. Отец со старшими сёстрами готовили еду, старший брат занимался козами, младший Мартин недалеко от нас рубил дрова. Мы с младшей сестрой Катариной весело и бодро копались в огороде. Эта маленькая озорница постоянно дразнила меня — кидалась сорняками и забирала из моей корзины ягоды, которые я собирала честным трудом. Ох, то были хорошие времена. — Хей, Ан, у тебя отлично получается собирать ягоды, — весело улыбнулась Катарина. Она с вызовом и гордостью стояла надо мной, сидящей на земле, и показушно жевала мой урожай. Моей ошибкой в тот момент было поддаться провокации и подняться с земли в порыве поймать азарную сестру. Едва я нависла над Катариной, как мою спину пронзил жар, который я не сразу уловила. А вот мой брат, стоявший за спиной, закричал навзрыд. На его крик прибежали отец и сёстры. Знайте: с одной стороны, если бы я не встала, пострадала бы моя сестра. Я же только по взгляду на брата поняла, что произошло. Топор — мой младший брат Мартин мёртвой хваткой сжимал в руках топорище без клинка. Да, клинок ярко торчал меж лопаток из моей спины. Я опять не могу припомнить, было ли мне тогда больно. Было жарко и страшно. Страшно от взгляда на отца. Он, не обращая внимания на сестёр и братьев, в спешке схватил меня за руку и грубо затащил в дом — чтобы больше никто не увидел. Но вокруг был не только наш двор, не только мы трудились на улице в тот день. Клинок из спины отец вытащил резко, без какой-либо осторожности. Он нервничал. А мои мысли были в беспорядке. Со мной было что-то не так. Я осталась сидеть одна в доме, пока отец действовал в спешке. Он выбежал на улицу и приказал старшему брату седлать коня и отправляться во Франкфурт — к человеку, который ныне мне роднее матери —к ,тогда ещё, незнакомцу, Каспару Вильгельму фон Эссену. К человеку, чью фамилию я ныне считаю своей. К человеку, изменившему мою жизнь. Я оставалась сидеть рядом с печью долгие часы и, по всей видимости, день . Сёстры и братья с беспокойством и страхом смотрели на меня, на мою спину и клинок топора в моих руках. Грета принесла мне еду. Катарина виновато села рядом, опираясь своей макушкой мне под плечо — малышка явно чувствовала какую-то вину. Мартин же был напуган больше всех — он не решался подходить ко мне и даже кинуть взгляд. Отца не было долго. Он приказал детям не выходить из дома, пока не вернётся старший брат. До Франкфурта-на-Майне от нас было около шестнадцати часов верхом. Имя, которое назвал отец — Каспар Вильгельм фон Эссен. Я не знала этого человека, но имя слышала раньше, когда-то давно, ещё в детстве. Оно явно принадлежало выходцу из знати — двойное имя, да ещё и приставка «фон». Явно был каким-то графом или бароном. Честно признаться, я тогда была напугана. У меня было плохое предчувствие. Я не знала, что принесёт мне этот человек, но была уверена: жизнь моя кончена. Прошло около суток. Отец в спешке открыл дверь и приказал старшим сёстрам копать… Копать могилу. Этот приказ напугал не только сестёр, но и меня. Что он хотел сделать? Неужели похоронить меня заживо? Неужели мой отец и вправду на такое способен? От подобных предположений моё сердце пропустило удар, а жар в зажившей спине только накалялся. Сёстры в спешке ушли — они не стали задавать лишних вопросов, им тоже было не по себе. Катарина вновь подсела ко мне и с высоты своего маленького роста жалобно смотрела прямо на меня. Мы просидели так до вечера, пока на улице не послышался шум — ржание и топот двух лошадей. Сестра прижалась ко мне теснее. Мы слышали голоса за дверью — отца, брата и ещё один, неизвестный, но такой приятный слуху баритон. Почему-то от его звука я успокоилась. Дверь с силой распахнулась, и точно напротив меня вырос мужчина лет тридцати на вид. Первой мыслью было: насколько сильно он выделяется в этой нищенской обстановке нашего дома. Его костюм был яркий и чистый, кожа светилась, а лицо будто вырезано из мрамора. Рядом с ним отец казался мелким слугой. Мужчина улыбался — контрастируя с хмурым отцом и напуганным братом. Каспар — так ведь его звали — медленно подошёл и склонил колено передо мной, обычной, свободной крестьянкой. Барон из одного из императорских центров страны кланялся мне. В тот вечер он не сказал мне ни слова. Лишь протянул руку, которую я заворожённо приняла. Катарина тянула меня обратно — она явно чувствовала, что мы больше не встретимся. Никогда. Сестра плакала и кричала, пока меня молча усаживали на красивого белого скакуна. Отец всё ещё хмурился. Почему же твои брови всё ещё сведены, папа? Почему я всегда заставляю тебя лишь не довольствоваться мной? Прости, папа. Эмоции дошли до меня только в дороге. Мы не обменялись прощанием. Мы расстались тихо под звёздным небом. Мы больше никогда не виделись. Меня похоронили на следующий день. Я не видела своей могилы. Место, которое когда-то было домом, забылось. Меня больше не существовало. Мне было семнадцать, когда я умерла. Незамужняя, бездетная девчонка из обычной семьи. --- Новая моя жизнь началась, как только конь пересёк небольшой лесок и красивые чугунные ворота. Я засмотрелась — просто застыла. Мои глаза никогда не видели и даже не представляли такой красоты.Я заворожённо поднимала голову на каменный особняк и совершенно не специально ,честное слово, ударила макушкой чужое лицо. Я резко очнулась. Мне было ужасно неловко. — Простите, простите, пожалуйста. В ответ сидевший за мной Каспар лишь засмеялся. — Всё в порядке. Травмы нам не страшны. – Это был первый шаг диалога. Хотя бы мы были в пути половину суток, вели себя молча. — Не обращайся ко мне на «вы». Называй меня Каспар или дядя. – Мы свернули по каменной тропинке направо от дома. — Вы мой дядя? – Я всё ещё была заворожена окружением и заметила стоявшего у конюшни мужчину в тёмном костюме. Каспар не ответил. Лошадь остановилась рядом с тем мужчиной, который со всем уважением поприветствовал сначала господина, а потом и меня. И вновь я чувствовала себя неловко от такого официоза. Мой вопрос так и остался без ответа до самого позднего вечера. На самом деле, я почти не воспринимала тот день всерьёз. До меня не до конца доходило, что это всё — другая жизнь. Все эти мысли и осознание навалились на меня уже в одиночестве. Я сидела на непривычно мягком изумрудном диванчике рядом с камином. В доме было прохладно, несмотря на жару за стенами. Сюда меня привёл тот мужчина — его звали Франциск IV, и он был гофмейстером в доме барона. Очень милый и приятный человек преклонного возраста, лет сорока. Самое странное: других людей в доме я не видела. От размышлений меня отвлекало течение огня и тёплый чай, который принёс Франциск. Странно, разве гофмейстеры подают чай? Даже подобные вопросы отвлекали меня от самого главного. Что же со мной будет? Я всё ещё была в том самом платье с рваной дыркой на спине. Этот факт пробудил в моей голове воспоминания о вчерашнем дне. Боже, Катарина… Она наверняка устроила истерику, а потом плакала вместе с Гретой, которые откапывали мою могилу. Мою могилу. Тогда эта мысль была для меня пугающей. Ведь я была ещё жива. Вот, прямо здесь. Я никуда не исчезла, правда ведь? Вот тогда, в ту секунду, когда я думала о том, что ещё жива, на меня снизошло осознание. Нет. Не жива. Анна Ганс мертва. В голове гудело, и в чашку со сладким чаем закапали солёные слёзы. Плакала я редко — поводов не было. Был только один за всю мою жизнь: я оплакивала смерть матери. А сейчас — и свою. Совсем рядом, сквозь мои всхлипы, я едва услышала чьё-то присутствие. Рядом тут же оказался Каспар. Он не был хмурым — на его лице было спокойствие и понимание. Он тихо сел рядом и неловко погладил мои беспорядочные русые волосы. — Прости, я не в силах понять твои чувства в полной мере. Сейчас в моих силах лишь ответить на твои вопросы. – Голос Каспара звучал виновато. Сейчас, когда мы сидели рядом и я могла спокойно рассмотреть барона, я увидела в его лице знакомые отцовские черты. Но он был добр. Он не хмурился, как отец. Он смотрел на меня с улыбкой, и мне хотелось улыбаться в ответ. — Кто вы такой и почему забрали меня? – Я тихо шмыгнула, стараясь звучать менее жалко. — Меня зовут Каспар Вильгельм фон Эссен. Я земский фрайхеррен, или же барон. – Он нервно вздохнул и отвёл взгляд к камину, избегая моих глаз. — Я твой предок. Не знаю, сколько там «-пра», но сейчас мне триста пятнадцать лет. Повисло молчание, в котором Каспар наконец вернул свой взгляд мне. Не знаю, насколько сильно читалось удивление на моём лице, но отреагировала я слишком спокойно — по крайней мере, мне так казалось. — Кто вы? – вновь спросила я. — Если бы я только знал, – явно честно ответил Каспар. — А кто я? – Вопрос был сразу про всё. В этот раз я сама отвела взгляд, вновь теряясь в мыслях. — Твой отец уверен, что ты такая же, но не зна… – — Он не мой отец, – спешно и нагло перебила я, возвращая хмурый взгляд Каспару. — Он отец Анны, дочери которую похоронили сегодня. — Ты смышлёная девочка и всё понимаешь. Знай, я тебе не оставлю, это будет первое, что я тебе пообещаю, – Он кивнул для себя. — Ну, раз ты начинаешь новую жизнь, то тебе нужно новое имя. –Каспар тяжело поднялся с дивана, одаривая меня серьёзным взглядом. Его ладонь потянулась ко мне в знак приглашения. — Как тебе имя Ангелика? Ангелика фон Эссен. Моя дорожайшая племянница. В те мгновения мне вновь хотелось плакать. Рыдать навзрыд — но уже не оплакивая смерть, а восхваляя рождение. Я приняла протянутую ладонь и предложенное мне имя. Ангелика Мария фон Эссен родилась 4 июня 1609 года во Франкфурте-на-Майне. Младшая племянница барона Каспара Вильгельма фон Эссена. Это имя я считаю своим и по сей день, хотя за долгие годы жизни как меня только не звали. Но тогда, маленькая, новорождённая личность только делала свои первые шаги в мир открытий и свершений. --- Продолжение следует. ---