Tea with Milk

      Максу кажется, что ненависть его уничтожает. Он об этом не думал раньше, даже – особенно – в самом начале своей карьеры, когда считалось, что его амбиции разрушают всё и всех на своём пути. На пути к подиуму, победе, чемпионству. Потому что задача у него была такая.       Едь. Едь так быстро, как только можешь. Вырывай победу. Оправдай надежду.       Едь и не заставляй сомневаться в себе весь мир.       Макс был благодарен отцу. За ситуацию на заправке, за удар, за то, что тот дал простую задачу – едь. И он ехал всё дальше, пока его жизнь настраивали под спорт, под прессу, под зрителей. Под отца. Словно болид, где помеха в виде вторичного пола скрывается под плотным слоем скотча.       Если нельзя починить, нужно минимизировать последствия.       С помощью пиар-романа, настолько грамотного, что никто не смел сомневаться. Настолько маниакального, что с Келли договаривались о второй беременности. Якобы от Макса. На деле – ЭКО. Но ему было не важно. Ферстаппен просто делал то, чего от него ждали – придерживался образа, ради построения которого потрачено слишком много сил и времени. В который он правда поверил сам, никогда не задумываясь над тем, что вся его жизнь за пределами трассы – сплошной обман.       Макс поверил в то, что он альфа, что он не просто придерживается стереотипов, а является живым стереотипом, что малышка Лили будет его биологической дочерью, несмотря на то, что с Келли они просто друзья, находящиеся в максимально взаимовыгодных отношениях. Она не была создана для романтики, а Макс даже не думал о подобном. Макс вообще никогда не задумывался над тем, кто он, если не приписанный ему образ.       Ты альфа, – говорил Йос ещё в детстве, словно словами и убеждениями можно было исправить правду, – никак иначе. Был бы омегой – не выдержал бы нагрузки.       Макс в это верил.       Пока его личная жизнь была в чужих руках, он ехал к четвёртому титулу.       Но неожиданно – Расселл. Провёл ножом по скотчу и повредил его. Достаточно сильно, чтобы Макс начал ломаться.       И теперь вся его грамотно сотканная правда и собственная вера трещат по швам лишь из-за одного человека.       Может, это произошло раньше Катара, но именно после той гонки Ферстаппен ясно осознал, как глубока его ложь и насколько сильно он в неё верит. Макс был настолько зол после стычки с Джорджем, что решил действительно впечатать его голову в стену. Или хотя бы вывести из себя.       Чтобы честно и справедливо. Чтобы ему тоже было обидно, нервно, неприятно.       Он перехватил Расселла перед гаражом Mercedes и утащил в технический коридор между моторхоумами, кинув его в стену. Они ругались. Достаточно громко, чтобы эмоции находили выход, но достаточно тихо, чтобы их не слышал весь остальной паддок, празднующий конец гонки. И больше всего бесило то, что Джордж оставался спокойным, пока Макс поливал его грязью. Называл уже не принцессой, а сукой, но ответ получил лишь после того, как снова попытался схватить.       Ответ, который уничтожил всё. Весь его образ, в который верили на протяжении двух десятков лет. Джордж смотрел на Макса со своим британским высокомерием и выпускал феромоны в попытке подавить. Так, как альфы пытаются подавить альф. Расселл, наверное, ждал ответа, но проблема в том, что перед ним был не альфа.       Макс поплыл через несколько секунд. Он ощутил приятный озноб во всём теле, его мышцы обмякли, внизу живота невыносимо потянуло, а воздуха перестало хватать, из-за чего он невольно вдыхал всё больше феромонов.       Это был его конец. Во всех гранях – абсолютный конец. Жизнь не просто решила его уничтожить – она смеялась.       Потому что он поддался слишком быстро.       Потому что упал прямо в чужие руки, выдавая себя полностью.       Потому что, когда смог найти в себе силы уйти, ощущал прикованный к своей сгорбленной спине неверящий взгляд.       Потому что его заметил Оскар, случайно оказавшийся рядом. Только его, ведь Джордж затаился в коридоре, наблюдая за тем, как ошарашенный Пиастри быстро приходит в себя и впихивает Максу блистер с блокаторами. А потом уводит куда-то.       Потому что... Джордж пахнет ёбаным чёрным чаем – ну просто ирония! Просто издевательство над Ферстаппеном, который от чая полностью отказался после этого.       Из-за Расселла.       Из-за того, что покой сам по себе, завтрак с семьёй, встречи с матерью и даже гонки в Сильверстоуне начали пахнуть им.       Теперь только кофе и энергетики.       Об этом Джордж тоже знает. Сука наблюдательная.       Он знает, что Макс бледнеет, как только слышит слово «чай», сказанное голосом Расселла, и поэтому говорит его часто.       И знает, что от чая с молоком Макса вовсе начинает тошнить, ведь в том злосчастном коридоре их запахи смешались. Это нелепо, но трёхкратный – на тот момент — чемпион мира, современный символ силы и безжалостной борьбы, пахнет не сталью и порохом, а топлёным молоком с чем-то сладким.       Джордж позволяет игнорировать себя, но даёт понять открыто, что даже если всё останется между ними, он не отстанет. Он не хороший мальчик Оскар. Он ёбаный Шерлок Холмс в гоночном костюме, который узнаёт слишком много, даже не общаясь с Максом весь оставшийся сезон.       Расселл догадывается обо всём, и всю свою стройную, идеальную как он сам и может, даже оформленную в презентацию «Правда_о_Ферстаппене.pptx» где-то на флешке теорию выливает на Макса после сезона. В тот самый короткий приватный разговор, о котором менеджеры сообщат, как о примирительном. «С чистого листа». Так напишут журналисты. Но на самом деле, лист в жутких пятнах чернил и чего-то красного, порван по краям и пахнет чаем, но просто перевёрнут так, чтобы было не сильно заметно.       Так, чтобы понятно стало только в следующем сезоне – Макс ломается. У него неоспоримый образ альфы-чемпиона, поэтому никто не замечает срезанный скотч. Он, наверное, никак не меняется в общении с другими и становится слишком близок к новенькому, совсем ещё молодому гонщику Mercedes. Искренне переживает, когда их сравнивают, потому что Макс никому не желает того, что он испытывает. И он не может отделаться от мысли: а вдруг Кими тоже притворяется? Вдруг после Нико в немецкую команду не берут омег, и это – одно из условий для молодого таланта?       Но Ферстаппен присматривается, ищет в нём те же паттерны, что и в себе в восемнадцать, наблюдает за Тото и Марко, но не замечает ничего странного. Кими не живёт только гонками, не говорит только о них и в его излишней тактильности нет ничего выдающего омегу. Андреа – совсем не Макс. Через несколько лет он будет лучше.       Потому что правда является альфой.       Ферстаппена в СМИ нарекают наставником Кими наравне с Джорджем-наблюдательной-сукой-Расселлом, который с мягкой улыбкой на совместном интервью тихо шепчет Максу на ухо, что его молодой напарник – абсолютно точно альфа. И Макс видит в этом издёвку.       Но никто ничего не замечает. Макс – всё ещё альфа-чемпион.       Только ненависть его уничтожает.       Он ненавидит себя так же сильно, как Джорджа. Смотрит каждое его интервью и ловит намёки на себя. Вздрагивает от взгляда в камеру, словно видит глаза не с экрана телефона, а вживую. И там – издёвка. А иногда Максу снятся кошмары о том, что Расселл прямо на подиуме неожиданно начинает обволакивать своими феромонами, и вся ложь разбивается вдребезги. Весь выстроенный отцом образ теряет значение.       Джордж, застрявший в его мыслях, – это основная причина поломки. Он занимает слишком много места, особенно когда не находится рядом, в то время как гонка превращается в рутину, которую надо пережить, чтобы снова панически ждать очередного интервью. И видеть в словах о конце доминации Red Bull, о возможных победителях, о планах на будущее намёк на себя.       Ему кажется, что Джордж говорит о нём слишком часто, пока сам он только и думает о том, как сильно его надо ударить, чтобы тот потерял память. Желательно так, чтобы не повредить лицо, ведь Джордж, мать его, чересчур красивый. Красивый, когда злится, сосредоточенно хмурит брови или улыбается. Особенно когда улыбается хитро, чуть прищурив глаза, как улыбался Максу в их «примирительный разговор». У Ферстаппена только от воспоминаний об этой улыбке мурашки по коже.       Он раньше думал, что от страха. Впрочем, Макс не испытывал одновременно столько чувств никогда. А манию – тем более. Может, она ощущается так же, как выстрел в голову или авария с летальным исходом. Может, она ощущается, как смерть. А Макс боится умирать.       Макс боится, что Джордж поймёт, но делает всё, чтобы он понял – абсолютно неосознанно. Чувство, будто он сдаётся, не позволяет ему пропустить Расселла в Испании из-за чего он теряет заветные баллы, а потом перед Австрией прямо на сцене, даже не задумываясь, называет того «очень красивым» и радуется, что пылающие щёки скрываются под маской.       Только Джордж и без этого догадывается, смотрит на Макса всё дольше и иногда выпускает феромоны, напоминая о себе. Всего на несколько секунд. Просто чтобы увидеть, как Ферстаппен промаргивается и в панике ищет его. Как хлопает себя по карману, проверяя, там ли блокаторы.       Это не шантаж, а владение информацией. Джордж просто снова складывает факты и добавляет в свою презентацию новый слайд.       Уёбок. Макс ненавидит образ, который рисует его фантазия: расслабленный британец в своей квартире, в халате и мягких тапочках, с ноутбуком на коленях составляет какой-то график и пьёт ёбаный чёрный чай.       Ферстаппена трясёт. Ему хочется рыдать, ему хочется пойти пожаловаться матери, ему хочется снова кататься на картах. Вместе с тем совсем другим, маленьким и искренним Джорджем, которого он почти не запомнил.       Ему не хочется пьяным высказывать свою ненависть, но именно это он делает, отправляя десятки сообщений в директ Расселлу, а потом блокируя его.       И ему совсем не хочется проигрывать, но Ландо забирает титул. Омега. Омега-чемпион. Который почему-то выдержал нагрузку. Которому позволено быть собой. Который даже не ушёл, как Росберг. И Максу до слёз обидно: он подвёл, он не проехал, он потерял очки. Он не знает, кем является, потому что он точно не альфа и точно не чемпион теперь.       Макс думает, что бьёт первым, но не понимает, почему у Джорджа не осталось ничего на лице и почему тот не использует феромоны снова для подавления. Для того, чтобы показать Ферстаппену, кто он на самом деле. Показать правду.       Вместо этого Расселл пристально следит, словно готовится дополнять свою презентацию новыми показателями.       «Макс Ферстаппен плохо целуется. Максимум пять из десяти» – что-то вроде этого. И...       Блятьблятьблять.       Нет. Это плохой сон. Кошмар. Игры воспалённого мозга.       Макс резко отстраняется, больно ударяется лопатками о стену и смотрит на Джорджа так, будто поцелуй начал он. Снова видит его улыбку из кошмаров. В ней сначала шок, а потом лёгкая насмешка и... что-то тёплое, как слегка остывший чай. Макс чувствует, что его немного ведёт только от этой улыбки и сорванного, хриплого голоса.       Прям так?       Ферстаппен не отвечает. Он с ужасом осознаёт, что абсолютно теряет власть над своим телом, ослабевшим и изнемождённым, способным держаться только благодаря гладкой стене за спиной, по которой он сполз бы за несколько секунд, если бы не Джордж.       Джордж подходит и целует его сам. Быстро, только пробуя, но для Макса это словно удар по голове, выбивающий любые мысли. Он закрывает глаза в глупой надежде, что исчезнет, но его чувства наоборот обостряются. Чужие ладони медленно задирают край его огнеупорной кофты и накрывают спину, пуская по чувствительной коже разряды тока. Расселл прижимает к себе, становясь новой опорой и вместе с тем исследователем, который неожиданно даже для самого себя столкнулся с самым странным явлением в жизни – Макс Ферстаппен, четырёхкратный чемпион мира, дрожит, сбивчиво дышит, сдерживая слёзы, и несмело хватается за его одежду. Макс Ферстаппен реагирует слишком ярко на любое касание, особенно на короткие поцелуи на щеках и под подбородком. Боится, но ничего не может сделать и позорно кончает. Даже не прикоснувшись к себе. И даже не под влиянием чужих феромонов – вокруг был только запах топлёного молока.       Джордж ломает всё. Макс ненавидит его. Но не так сильно, как ненавидит себя и ощущение спермы в трусах, которое запомнит навсегда. Как символ собственного уничтожения.       Уничтожения понятного образа.       Макс пропускает церемонию награждения Ландо за симулятором.       И с начала межсезонья почти не отходит от Пи и Лили, играет в куклы и таскает обеих на руках, боясь отпустить, боясь, что их у него заберут после того, как Джордж расскажет всю правду. Прямо перед новым сезоном. Но вместо новостей о себе Макс натыкается на сплетни о том, что Расселл расстаётся со своей девушкой.       И ему кажется, будто даже это с ним связано. С теми поцелуями, касаниями и реакциями собственного организма, которые он совершенно не запомнил в порыве ненависти.       С этим же порывом он снова пишет Джорджу, скидывая ему новость и сообщение к ней: «Я бы тоже тебя не выдержал». Глупо, импульсивно, хуже всех тех сообщений, что он написал пьяный и до сих пор так и не решился перечитать.       Сейчас он не пьёт. Отвлекает себя иначе – пытается склеить свой образ обратно и нацепить на себя так, будто ничего не было: проводит время с дочерьми и Келли, стримит и готовится к новому сезону, участвует в тестах и ругается на новый регламент. Делает то, чего от него ждут, и ему верят, а он не верит.       Себе, своему ментальному здоровью и глазам.       Джордж читает сразу. И отвечает быстро, пользуясь тем, что Ферстаппен почему-то медлит и не блокирует.       Просто короткое: «Поговорим? : )».       Поговорим. Поговорим. Поговорим, – крутится у Макса в голове без остановки те часы, что он игнорирует Джорджа и пытается отвлечься на симулятор.       «Поговорим» и тупой смайлик, который Расселл наверняка поставил, потому что сам тупо улыбался, представляя Макса, у которого почва уходит из-под ног после его сообщения. Которому стыдно перед Келли, замечающей, что что-то с ним происходит. Стыдно перед Пенелопой, рассказывающей что-то за ужином. Он не может вслушаться в её слова, ведь без остановки думает над предложением Джорджа.       Нет, он не может. Никакого разговора и «чистого листа». Они не в равных условиях. Джордж альфа. Слишком идеальный, а Макс уже проиграл ему в том образе, к которому привык за всю жизнь. Маска сброшена, но под ней ничего – Ферстаппен не имеет ни малейшего понятия, как ему быть собой. Сосуществовать со своим вторичным полом и быть омегой. Есть ли в этом вообще смысл?       У него не получается уснуть, поэтому в итоге, стоя на балконе глубокой ночью, он пишет «Что тебе надо?». И ждёт. Пялится в экран телефона до самого утра, пока Расселл не заходит в сеть к семи.       Отправляет адрес.       Поисковик выдаёт маленькую чайную и Ферстаппен только чудом сдерживает в себе порыв выбросить телефон на улицу.

Вы:

Издеваешься?

Джордж Расселл: Должно быть романтично       Издевается.       Одним предложением наводит бардак в больной после бессонной ночи голове Макса, которому остаётся только стиснуть зубы до боли.

Вы:

Пошёл ты нахуй

Просто отъебись от меня

Джордж Расселл: Не я тебе написал       Правда ощущается огромным камнем, которым метко попали в самую грудь. Остаётся только дышать, справляясь с паникой. Джордж Расселл: Уже второй раз. Не я это начал. Не я пытаюсь с тобой подраться, читаю о тебе всякую желтуху и творю херню на трассе Не я виноват в том, что ты зачем-то всем врёшь. И я даже не пытался докопаться до правды – ты подставился сам. И не надо меня винить в том, что я ухватился за возможность узнать больше о сопернике Это ведь ты вместо попытки сгладить углы полез сосаться Издеваешься только ТЫ Сам над собой Ты умеешь врать. Но сейчас ты обманываешь только себя       Макс на ватных ногах с трудом добирается до кресла в своей спальне и несколько раз перечитывает сообщения, пользуясь коротким молчанием Джорджа. Тот не выходит из сети. Может, ждёт ответ. А может, Ферстаппен опять приписывает себе избыточное значение. Может, Расселлу вовсе не было до него дела, вся ситуация – смешная история, а трагедия случилась только в жизни Макса. По его вине. Ведь именно он не смог сохранить секрет и уничтожил альфу-чемпиона, которого создал Йос. Джордж Расселл: Ты можешь меня заблокировать, но не лучше поговорить? Не в директе, потому что ты опять молчишь Слушай, ты ведь уже мой секрет       Внутри что-то ломается и щекочет осколками. Макс несколько раз перечитывает «мой» с разными интонациями, и ни одна из них не звучит безразлично. Каждая заставляет сердце замирать, хотя он уверен, что Джордж ничего в это слово не вкладывал. Джордж Расселл: Не хочешь, чтобы нас видели, можешь прийти ко мне       И Максу почему-то кажется, что это лучше. Почему-то кажется, что это безопасно и не так унизительно. Ровно до того момента, когда Джордж открывает перед ним дверь. Потому что на самом деле это было неправильно. Отчаянно. Жалко. С каким-то намёком, который Ферстаппен не хотел давать.       Но в глазах Джорджа интерес, сменяющийся игривым любопытством. Он растягивает губы в улыбке и пропускает Макса в квартиру с просьбой предупреждать в следующий раз. Так, будто эта фраза просто удачно встала в вежливое приветствие, но Ферстаппен снова цепляется. Снова мысленно повторяет это «следующий раз» с той интонацией, с которой произнёс Джордж. И с каждым разом ему всё сильнее кажется, что либо он попал в логово маньяка, либо является маньяком сам. Непредсказуемым и помешанным настолько, что единственный способ освободиться – это уничтожить. Себя или Джорджа.       Макса не учили подставляться в таких выборах: он не второй пилот и ему нельзя жертвовать собой. Но теперь вдали от трассы всё оказывается иначе. Он постепенно сдаётся, когда видит квартиру Джорджа, идеальный небольшой беспорядок в ней, его мягкие тапочки и, конечно, не халат, просто домашний комплект из хлопковой рубашки со свободными шортами. Как из рекламы – и это бесит. Но взгляд отвести не получается.       Расселл пялится в ответ. Не потому, что выбора у него нет и это невозможно контролировать, а потому что Макс добровольно в его квартире, добровольно занимает диван и крутит в руках стакан с апельсиновым соком. Он пришёл, когда его просто позвали, и на самом деле сказать ему нечего. Джордж и так знает достаточно.       Даже больше, чем Макс позволил бы о себе рассказать.       Он изучил Ферстаппена, как трассу. Сложную, с резкими поворотами, на которых вылетал каждый, кто пытался пройти на большой скорости. Джордж тоже, но теперь он не торопится. Продолжает изучать, наконец-то оказавшись прямо на месте. Подбирая темп и пачкая следами от шин, прокладывая идеальную траекторию. Идеальную не только для того, чтобы прийти первым, но и для того, чтобы снести по пути мешающие ограждения, сделав всё понятнее.       Не для себя, а для самого Макса.       Он не альфа – сколько бы блокаторов ему ни пихали и как бы сильно в это ни верил Йос. Но он всё ещё четырёхкратный чемпион, который всегда приезжал к победе не потому, что притворялся, а потому что в своей страсти к гонкам был искренним. И он не только пилот болида, а человек, имеющий право любить что-то ещё.       Сейчас здесь только я. И я всё уже знаю, – Джордж сидит перед ним прямо на журнальном столике, на котором только выключенный ноутбук, и аккуратно забирает из онемевших пальцев стакан. – Поэтому нет смысла вести себя не так, как тебе хочется. Я серьёзно. Попроси о чём хочешь. Скажи, что хочешь. Сделай, что хочешь. Можешь послать или ударить. Только честно.       Честно, у Макса кружится голова от тревоги, но он отчётливо осознаёт: Джордж Расселл самоуверенный придурок, который почему-то верит, что ему не прилетит по башке. Джордж Расселл абсолютный уёбок, предлагающий на выбор те варианты, которые Ферстаппен отметает ещё до того, как они были озвучены. Его личный ёбаный Шерлок Холмс заставляет думать не гоночными понятиями альфы-чемпиона, а человеческими Макса Ферстаппена.       И проблема в этом. Честно, Макс всё ещё не знает, что в голове принадлежит ему, а что – отцу.       Честно, Максу очень хочется разобраться, пусть это и страшно. Вдвойне страшно доверять Джорджу, который ведёт себя то по-мудатски, то болезненно нежно. Но это кажется таким человечным. Настоящим.       Расселл далёк от стереотипов, и когда-то Макс над этим смеялся, называя его принцессой. А теперь ему честно нравится, что Джордж именно такой.       Но смелости не хватает, чтобы сказать всё это. Макс, жизнь которого состояла из лжи, с трудом выдавливает из себя только слова о ненависти и непроницаемо смотрит сквозь Джорджа. Он тихо называет его невыносимым и самовлюблённым идиотом, который ведёт себя как мразь. Который уже второй год уничтожает жизнь Макса, становясь его личным кошмаром, и при этом остаётся в СМИ вежливым британцем с аристократичными замашками.       И Максу это не нравится. Он повторяет несколько раз – не нравится.       Будто хочет себя в этом убедить, но не выходит.       И Джордж ему тоже не верит, потому что смотрит не сквозь, а прямо в глаза. Он ловит любое изменение в мимике и множит всё сказанное Ферстаппеном на ноль, когда тихо предлагает показать, что на самом деле значит быть честным. Пусть это и по-мудатски.       Джордж целуется по-мудатски. На десять из десяти. Не жадно. Не стараясь содрать кожу с губ. Не врезаясь зубами в зубы. Но невыносимо нежно и медленно. И каждое его аккуратное касание остаётся в памяти, вытесняя из неё когда-то очень важные установки о том, каким должен быть альфа-чемпион. Макс ненавидит Расселла за то, что теперь никогда не забудет этот поцелуй, и за то, что он ощущается как первый за двадцать восемь лет его жизни.       Макс ненавидит Расселла за то, что он не пытается требовать, давить или подчинять. Джордж не пытается вылизать его рот, как делают это в фильмах, и его ладонь на шее Ферстаппена не держит в капкане. Она становится ещё одним элементом нежности. Спокойной и понятной на интуитивном уровне – единственном работающем на высокой скорости. А Макс себя ощущает несущимся быстрее скорости света. Но ему так спокойно.       И он так сильно ненавидит...       Уже не совсем понимает, что и почему, ведь тянется к Джорджу сам. Не так, как в коридоре, когда, может, пытался лишить Расселла пары зубов или вовсе убить, забрав возможность дышать. Сейчас он отвечает на поцелуй со страхом и безмолвным вопросом: а можно ли ему так?       Это достаточно честно?       Только Джордж всё равно честнее. Даже в этом они пытаются бороться, но Макс заведомо проигрывает. Он умеет давить на газ, но сдаётся, стоит Расселлу спуститься со стола на пол и устроиться прямо меж его ног. Всхлипывает, когда ощущает горячие губы на своей шее, и задерживает дыхание, слыша тихую усмешку.       Джордж называет Макса невероятным – и это конец.       Ферстаппен плывёт, потому что слышит в этом слове восхищение им всем – мышцами и щетиной, чувствительным телом и пухлыми губами. Тем, как он всё ещё не может сопоставить собственную природу с личностью, которая строилась под влиянием Йоса, менеджеров и фанатов, но не принадлежала им никогда. И Джордж не пытается изменить её под себя – ему просто нравится Макс, омега, который, возможно, физически сильнее и характер у него... невероятно воинственный. Даже в момент, когда ситуацией полностью владеет Расселл.       Макс воинственно сопротивляется его неспешным ласкам, тянет за волосы ниже, а Джордж наоборот только замедляется, останавливаясь в итоге в районе пупка. Кажется, что в отместку, пока Расселл не проводит указательным пальцем по дорожке волосков на его животе. Вниз. Игриво поддев ремень. Опалив горячим шёпотом кожу, заявляет, что представлял Ферстаппена светлым там.       И это просто невозможно.       Представлял он...       Блять.       И пиздец.       И всё вместе.       И Макс по-другому не может – он задыхается и осыпает ругательствами Джорджа, который в полной мере изучает. Трахает не Ферстаппена, а его выдержку, которая слабеет с каждой секундой. С каждым новым, более откровенным касанием. И сдаёт окончательно, когда Расселл высвобождает член Макса и ведёт по нему длинными пальцами. Тоже неторопливо. Тоже, блять, изучает.       Ферстаппен хочет его убить.       Переломать изящные ладони.       Или повести себя в соответствии со своим образом альфы-чемпиона и грубо толкнуться в горло. Но вместо этого он только сжимает в пальцах мягкие волосы и шепчет бессвязные мольбы, которые Джордж-догадливая-сука-Расселл почему-то понимает.       Он превращает какие-то пять секунд в мучительное ожидание, а потом неожиданно берёт в рот, слегка надавливая ладонями на бёдра Макса, который рефлекторно хочет толкнуться. Хочет кончить сразу же. Но ведёт Джордж.       Ведёт медленно, растягивая удовольствие, только Макса всё равно не хватает надолго. Наверное... Он не может точно сказать, ведь теряется во времени и не воспринимает пространство за что-то реальное. Он просто не существует от момента, когда упирается головкой в горло Джорджа, и до своего оргазма.       До своей спермы на красных, блестящих губах, слегка подрагивающих в улыбке.       И Максу вмиг становится страшно. Ведь Расселл может продолжить. Ведь он тоже возбуждён – видно по румянцу. По взгляду...       Макс задерживает дыхание, наблюдая за тем, как Джордж стирает со своих губ белёсую жидкость и вытирает ладонь о грубую ткань джинсов. Точно чтобы позлить, но Ферстаппен слишком напуган, поэтому даже не сводит брови, а о своей одежде не волнуется вовсе. Ему всё равно, что он будет идти по улице со странным пятном над коленом. Ему бы просто уйти.       Но отчасти он хочет, чтобы Джордж его оставил. В своей квартире. Для чего-то большего, немного насильственного, но честного, как всё у них.       Расселл, правда, только целует его в уголок губ с убийственной нежностью, словно Макс уже принадлежит ему и всё это – их рутина миленькой альфа-омежной парочки. А потом поднимается с пола, нисколько не скрывая появившийся на своих шортах бугорок в районе паха. Ферстаппен не может оторвать от него взгляд, но Джордж не смущается. И не трогает. Не лезет к Максу дальше. Просто уходит в ванную умыться и, очевидно, разобраться со своим возбуждением. Лишь спрашивает, рискнёт ли тот выпить с ним чаю теперь.       И Макс вдруг чувствует себя слишком измотанным, слишком неспособным сбежать из идеальной квартиры, которая начинает ощущаться свободнее собственных апартаментов.       Это неправильно, но ведомый, глупый, неспособный ни на что, кроме управления болидом, Макс слишком устал. И он слишком хочет верить, что Джордж – тот, кого называли принцессой, – в итоге начнёт его спасать. Потому что в башне заточили совсем не Расселла. Потому что Ферстаппен – не рыцарь и даже не дракон. Потому что вся история пережёвана и сблёвана непонятным комом. Всё превращается в слишком мерзкое, неприятное чтиво, которое обретает нормальную структуру только в тёмных углах моторхоумов, в номерах отелей и в квартире Джорджа, куда Макс приходит без предупреждения, и уходит, когда ему хочется.       Но с каждым разом хочется всё меньше. Он уходит лишь для того, чтобы Джордж продолжал называть котом, котёнком, кисой за своенравность. Чтобы злиться на это и ненавидеть всё то, что он делает.       Ненавидеть Джорджа, ведь он разрешает над собой доминировать, и показывает, что омега не должен подставляться. Что омегой быть не плохо и не страшно. Что никто не заставляет его примерять новые стереотипы, а старые не изменяют факта. Что иногда быть омегой приятнее, чем быть альфой. Иногда это правильно.       За месяцы близости Макс видит Расселла без одежды несколько раз. И всего два раза доводит его до оргазма сам. Рукой. Большего Джордж не просит.       И Максу это нравится. Как бы он ни пытался это ненавидеть.       Ему нравится, что Джорджу было достаточно его. Макса Ферстаппена на тихих свиданиях без продолжения, в своём директе в инсте и на своей кухне с банкой энергетика. Макса Ферстаппена, который всё спокойнее отдаётся ему и всё чаще говорит с ним.       Честно.       Он пишет Джорджу о дочерях. О том, что много времени проводит с Лили и, кажется, ей он нравится. Об успехах Пенелопы в школе. Много-много о них и немного о себе не-гонщике.       Он пишет, что Джордж идиот, когда тот прямо на интервью говорит, что хотел бы стать напарником Макса, ведь из них вышел хороший броманс. Это ощущается, как признание, но воспринимается всеми простой попыткой Расселла посмеяться над не самым лучшим болидом быков и новостями о том, что Ферстаппена почти завербовал Тото.       Он злится на Джорджа, когда тот с ехидной ухмылкой, от которой невозможно оторвать взгляда, заявляет, что Макс в общем чате пишет больше всех – а это не так. Это тупая попытка задеть, вывести на эмоции, напомнить о себе, пригласить «на разборки» в свою комнату, и хуже всего то, что у Расселла получается.       Или лучше всего...       Макс уже не знает.       Но Макс правда пишет слишком много. Ему. Джорджу. Джорджу Расселл. Он его ненавидит.       Не-на-ви-дит.       Повторяет себе, как когда-то отец повторял ему: «Ты альфа. Ты гонщик. Ты непобедимый чемпион». Ненависть к Джорджу такая же приятная ложь, но в неё верить совсем не получается. Получается только заменять словом «ненавижу» совсем другое, позорное слово, которое не хочется крутить в своих мыслях. Макс знает, что приходит к нему не для того, чтобы спорить, а для того, чтобы его нежно прижимали к себе, окутывали запахом чая и касались губами. И пишет ему о дочках вовсе не из-за надежды, что для правильного образа аристократа спать с женатым мужиком, у которого ещё и дети есть, губительно. А потому, что невольно хочет сделать его ещё ближе к себе.       И Джордж всегда подходит близко ровно на столько, на сколько его подпускает Макс, ведь Расселл не привык врезаться в ограждения из-за собственной ошибки. Поэтому надеяться на то, что он вылетит из гонки – глупо.       А продолжать эту гонку ещё глупее, но Ферстаппен старается об этом не думать, ведь нажав на тормоза, он остановит многолетнюю ложь.       И останется один.       Только чем ближе Джордж, тем навязчивее эти мысли.       Макс ненавидит Расселла.       И ненависть уничтожает его...       – Ты в порядке?       В квартире Джорджа пахнет чем-то цветочным и свежим – по-весеннему. В ней беспорядок больше не ощущается идеальным. Может, потому что Макс добавил к нему свои неидеальные штрихи, а может, потому что просто привык. Как привык к тому, что в их с Келли квартире тоже беспорядок: разбросанные игрушки, след от детской каши на ковре, чёрточки фломастеров на косяках дверей.       Ферстаппен не просто привык – ему нравилось в беспорядке, который из раза в раз напоминал ему, что он отец, который для Пенелопы самый сильный и которого малышка Лили просто обожает.       А ещё ему правда нравился тот беспорядок, которым его окружил Джордж. Беспорядок, напоминающий не о проигрыше или унижении, а о... доверии и честности.       И о том, что Макс становится важной частью этой честности, когда присваивает одну из футболок Расселла себе или не глядя бросает чеки, ключи от машины, водительские права на стол. Когда включает телевизор и не смотрит его или задёргивает шторы. Когда изменяет квартиру под себя и неожиданно замечает, что эти изменения остаются. Он замечает, что телевизор на кухне всё ещё транслирует тот спортивный канал, который Ферстаппен включал в прошлый раз. И что-то в короткой рекламе, какая-то маленькая, неуловимая деталь, словно отбрасывает его на два года назад и заставляет снова переживать яркие моменты.       Снова течка. Снова Оскар с блокаторами. Снова страх чая, который преследует Макса до сих пор. Снова проигрыш. И снова сперма в трусах. А потом на губах Джорджа. На своих джинсах. И чужая – на пальцах, в ладонях, в мыслях.       Макс точно кончал несколько раз, представляя, как Расселл на него мастурбирует в своей ванной. Он вспоминает об этом и заливается краской, а Джордж, обративший на себя внимание, снова прищуривается подозрительно.       – Мне казалось, ты хотел обсудить Майами, – мягко улыбается он.       – Там и так всё понятно, – Макс пытается огрызаться.       – Получается, пришёл ко мне просто так?..       Ферстаппен кусает щёку изнутри и отводит взгляд. Обычно у него всегда был предлог: обсудить гонку, какие-то новости, регламент. Просто ударить или поссориться. Показать рисунок Пи. Даже к самому глупому Расселл не придирался, а постепенно доводил его до правды.       Правда всегда была одна.       – Блять, – шипит Макс. – Почему именно ты?       Расселл довольный. Лыбится шире, чуть наклоняя голову.       – Что, прости?       – Почему... – Макс запинается, когда понимает, что не может подобрать правильные слова. В его голове десятки обидных слов и обвинений, но все они будут звучать бессмысленно, а единственное, что могло бы подойти, напоминает признание.       Почему ты меняешь мою жизнь? Почему именно ты стал её частью? И почему я не против?       Это ужасно. Это излишняя близость, на которую Ферстаппен не способен. Ему кажется, что в нём просто нет такой функции – признаваться. Хотя он знает, что Джордж её ищет. Аккуратно. И сам вслух ни в чём не признаётся, боясь спугнуть.       Глупо, ведь оба всё понимают.       – Почему именно ты всё знаешь? Всё, что я скрывал всю свою жизнь, – это тоже не совсем подходящие слова, но они ближе всего к сути.       И дальше всего от признания.       – Потому что ты спалился передо мной, – Джордж мягко улыбается и подходит ближе.       Рискует, потому что Макс хочет его ударить. Не по лицу – улыбающийся Расселл непозволительно красив. Может, в живот, чтобы перестал смотреть сверху. Хотя бы не так заботливо и нежно. Они говорят о чём-то серьёзном, а у Расселла сердечки в глазах.       Отвратительно.       – Я и перед Оскаром спалился, но он меня не трахает.       Джордж усмехается и встаёт вплотную к Максу, которому приходится приложить все усилия, чтобы не попятиться назад. Но заставить себя смотреть в глаза он не может. Знает, как выглядит, когда его взгляд направлен вверх, и знает, что Расселл почти в восторге от этого.       – Ему не до тебя.       – Сразу легче стало, – иронизирует, но Джорджу как-то всё равно. Продолжает улыбаться и бесить.       – Мне кажется, это судьба, – Джордж задумчиво растягивает каждое слово. – То, что узнал именно я. Это... Предназначение.       – Просто завали ебало... – Ферстаппен выдыхает раздражённо и пытается протиснуться в коридор, но Расселл неожиданно преграждает дорогу.       – Кое-кто умеет создавать секреты, – Джордж поддевает подбородок Макса, пытаясь заглянуть в его глаза, – кто-то умеет их хранить, – Ферстаппен сразу думает про Оскара с его блокаторами, – а я умею их раскрывать. И, знаешь, мне кажется, миру нужен омега-чемпион после Нико.       – У мира есть Ландо, – напоминает Макс, горько усмехаясь.       И Джордж почему-то усмехается вместе с ним. Как-то подозрительно и почти обиженно. Словно Ферстаппен чего-то не понял.       – Почему ты вообще говоришь так, будто собираешься сегодня слить журналистам, что я омега?       Расселл вздрагивает, вырванный из каких-то своих мыслей, и тихо хмыкает. Совсем-совсем рядом. Невыносимо близко, над самой макушкой.       – О, нет. В детективах мне больше всего нравится, когда антагонист раскрывает себя сам.       – А мне нравится, когда ты не упоминаешь меня на каждом интервью.       – Правда? – наблюдательная, блять, сука. Довольная и слишком умная для своей красоты, ведь прекрасно знает, что Макс каждое его интервью пересматривает. Просто... знает. Ферстаппен никогда об этом ему не говорил. – Больше не буду.       – Я... Чёрт. Да делай, что хочешь, – Макс вспыхивает раздражением и угасает в ту же секунду, потому что Джордж правда делает, что хочет.       А он хочет поцеловать, наклонившись так, чтобы видеть искрящиеся льдом глаза. Он хочет через них понимать, что Макс постепенно сдаётся ему, выбираясь из лавины тревожных мыслей. Он хочет, чтобы Ферстаппен всё же попятился, впечатался лопатками в гладкую стену, ведь так проще подхватить его под бёдра и поднять.       – Ладно, – хрипло шепчет Джордж, разорвав поцелуй, – ещё сильнее мне нравится знать тебя лучше кого бы то ни было. Мне нравится быть единственным... – Макс не даёт ему договорить, снова впиваясь жёстким поцелуем в губы. Это его немая, жалкая просьба замолчать. Не присваивать настолько откровенно и не намекать, что Макс действительно... такой.       Это страшно.       И Расселл слушается, продолжая поцелуй и аккуратно перенимая инициативу. Это всё ещё не похоже на то, что в фильмах. Ферстаппен не ощущает себя мерзко, и от каждого движения и касания Джорджа постепенно теряет связь с реальностью, хотя он ничего необычного не делает. Всё предсказуемо и ласково. Всё – часть нежной игры, которую задумал Расселл и втянул в неё Макса. А Макс не особо сопротивлялся, и теперь хватается за сильные плечи и обвивает чужие бёдра ногами.       – Спальня... – хрипит он в самые губы.       – Стол поближе, – хмыкает Расселл.       Голова идёт кругом только от мысли о сексе на столе, но Макс... Он просто не может.       Он же сойдёт с ума.       – Заткнись... – звук заглушает поцелуй, но Джордж всё прекрасно слышит.       Улыбается широко, наслаждаясь чужим бессилием.       Игриво ведёт языком по влажным губам.       Крепче прижимает к себе, позволяя Максу спрятать лицо в сгибе плеча и выдыхать запах чая. Его аромат, как в самых дорогих сортах, раскрывается не сразу, но мягко окутывает собой и погружает в нежное тепло. Джордж отрывает Ферстаппена от стены, чтобы через несколько секунд опустить на незаправленную кровать в своей спальне.       – Помнится, против дивана и душа ты не был, – хмыкает Расселл, аккуратно выпутываясь из крепких объятий.       Макс протестно мычит и снова тянет на себя. Зарывается в волосы пальцами, стараясь быть жёстким, но его взгляд плывёт, а мысли путаются. И весь он сам по себе совершенно не грубый, а скорее очаровательный в своей потерянности. В непрекращающемся желании получать безусловную любовь, вместе с тем не сопротивляясь тому, чтобы быть честным, готовым эту любовь принять.       Ему кажется, что Джордж любит слишком сильно. Неоправданно сильно. Так, как Макс заслуживает лишь будучи чемпионом.       Он ищет в глазах Джорджа фальшь, но находит лишь умиление, от которого ведёт ещё сильнее. Потому что в нём нет попыток манипулировать, нет высокомерия и насмешки, только искренняя нежность. Таким Расселла вряд ли видят часто. Ведь становится он конченым романтиком лишь в дымке возбуждения, через которую на него смотрит Макс.       – Как ты хочешь? – каждый раз его вопрос звучит слишком серьёзно, и каждый раз Ферстаппен теряется.       Он смаргивает пелену перед глазами и громко выдыхает через рот. Хочет... хоть что-то. Лишь бы Джордж это делал и не отпускал его как можно дольше в мир, который работает так же, как уже изменившийся Макс привык с детства. И больше не верит ему. И себе не верит. И, может, Джорджу, но рядом с ним он хотя бы честен. Почти добровольно.       – Стрёмно лишиться девственности в двадцать восемь? – быстро спрашивает, боясь передумать.       Глаза Джорджа расширяются от удивления, а губы снова растягиваются в несмелой улыбке.       – Ты серьёзно? – вместе со смешком выдыхает Расселл. – Стрёмно, если до этого даже минет не делал.       – На это ты меня не разведёшь.       – Чёрт, – ругается, но не выглядит хоть немного расстроенным и коротким поцелуем касается губ Макса. – Ладно, не стрёмно. Мне помочь с этим?       – Нет, я просто решил обсудить это перед тем, как ты опять мне подрочишь, – с раздражением шипит Макс и снова тянет за волосы.       Ему сложно говорить прямо. Особенно сложно просить себя трахнуть. Сложно потому, что Джордж не заставляет его, не вбивает свои установки и правила. Он задаёт вопросы, на которые Ферстаппен не привык давать ответы. Да, ему нравится. Да, он хочет. Очень хочет.       Но не вслух. Он просто...       Он хочет, чтобы его понимали так. Хотя не понимает себя сам.       – Помоги, – просит Макс. Произносит одними губами, но Джордж всё равно это чувствует, сцеловывая жалкое слово.       – Хорошо. Только слушай меня, – Расселл поцелуем мажет по подбородку, запускает ладони под серую толстовку. – И отвечай честно на любые вопросы.       Макс бы снова съязвил, но все мысли из головы выбивает поцелуй в шею. Короткий, немного острый, словно Джордж успевает прикусить кожу, прежде чем продолжить губами его исследовать. Аккуратно, но с такой жадностью, будто Ферстаппен только открылся для его изучения. Как в первый раз, когда Макс был не безумным, а невероятным. И когда под спиной был диван, а не мягкое одеяло.       Джордж задирает толстовку, кончиками пальцев изучая горячее тело под ней, а оно отзывается на каждое касание. Макс вздрагивает, слегка прогибается в спине навстречу и продолжает спутывать ещё несколько минут назад идеально лежащие волосы. Всё кажется совсем привычным. Даже то, как постепенно оголяется грудь и живот, и как на них остаются влажные дорожки поцелуев. Джордж медлит, и сейчас это ощущается, как спасение, а не как издёвка или мучительная проверка на терпение. Это маленькая возможность смириться с тем, куда движется Расселл.       Вниз – как обычно.       И не обычно вовсе, потому что мысли Макса растекаются в бессвязное нечто, а тело расслабляется под умелыми ласками. Он не сомневается. Он знает, что ненавидит отступать, а Джордж не остановится сам.       И это честно.       Так, как должно быть.       Макс стягивает с себя толстовку сам, пока Джордж отстраняется в неловкой попытке что-то достать с полки над изголовьем кровати. Он сворачивает какие-то книги, которые, как кажется Максу, существуют только для декора. Белые. С лаконичной чёрной надписью на корешке. Что-то о дизайне или моде. Ферстаппен не уверен, что внутри есть текст. И не уверен, что должен думать об этом, когда видит взлохмаченного Расселла, который взглядом бегает по открытому торсу, словно не может понять, где хочет коснуться сначала. Перед ним шея, сильная грудь и блестящий от пота пресс. И Макс согласен каждую клеточку своей кожи отдать под новый поцелуй добровольно.       Джордж выбирает губы.       А ещё он всё меньше походит на контролирующего себя аристократа из паддока. Макс чувствует, как поведение того меняется: его движения становятся более размашистыми и неловкими, когда он пытается справиться с пряжкой ремня на чужих джинсах. Когда забывает о тюбике смазки, который достал с полки, и вспоминает о нём только после долгого поцелуя, выбившего весь воздух из лёгких. Расселл правда пытается выглядеть собранным, но Макс интуитивно чувствует, что тому сносит крышу от происходящего. От мысли, что Ферстаппен всё ещё не попытался остановить его. Что он правда не против, и это не эмоции. Не ненависть, под влиянием которой Макс его целовал, кончал в своё бельё и шёл на встречу в чужую квартиру.       Максу просто не хватает смелости назвать это иначе. Даже в момент, когда он поднимает бёдра, позволяя стянуть с себя джинсы вместе с бельём и положить подушку под поясницу, когда смотрит за тем, как Джордж сидит в его ногах, растирает меж своих пальцев бесцветный гель. Взглядом прикован к телу Ферстаппена. Он ловит каждое изменение в нём, замечает играющие под кожей мышцы и следует за ними ладонью. Его касания кажутся предсказуемыми, медитативными. Словно он успокаивает себя и Макса. Словно понимает, что их надолго не хватит. Ведь они теряют рассудок только от мыслей, фантазий и почти животного «хочу».       – Ты уверен? – задаёт Джордж первый вопрос.       И, блять, ждёт ответа. Честно. По правилам. Спрашивает и смотрит так осознанно, словно готов услышать «нет» в ответ.       Или правда готов?       Потому что он соглашался с этим исходом несколько месяцев, пока Макс молчал или шептал ему слова о ненависти.       – Да, – хрипло выдыхает и быстро кивает, сжимая в ладонях края подушки.       – Расслабься, – Джордж криво улыбается. Сам нервничает, и это заметно всё сильнее, но он старается.       Старается для Макса, который всё ещё потерян и доверяет ему. Расселл, чуть надавливая свободной ладонью на его колено, разводит ноги шире, облизывая пересохшие за несколько минут без поцелуев губы.       Макс не может расслабиться. Он втягивает живот, по которому стекает предэякулят, чувствует пламя внизу живота и влагу. Похоже на течку, но Ферстаппен всё ещё понимает происходящее. И Джордж, аккуратно поглаживающий его колено, не срывается из-за запаха молока, наполнившего комнату.       Это пределы разумного. Сцепление есть.       – Всё хорошо, кис, – нежным шёпотом подбадривает Джордж. – Ты можешь расслабиться?       – Я... Просто... – Макс запинается в попытке объяснить. – Просто начни уже. Вставь и...       – Тебе будет больно.       Максу часто было больно. Больно от слов отца и его действий. Больно получать перегрузки от ударов об ограждения. Больно бить кого-то, пинать машину и видеть разочарование. Он не знает, какая боль от первого раза, но догадывается, что сможет и её пережить.       – Вдохни, – ладонь Джорджа ложится под грудью и контролирует. – Выдох долгий. Нужно выпустить весь воздух из лёгких.       Макс вдруг осознаёт, что это ещё тяжелее, чем просто расслабиться. Оказывается, его дыхание сбилось настолько, что никакой спортивный опыт и физическая сила не помогают. Упражнения на выносливость не срабатывают. И Ферстаппен почти задыхается. Он слишком быстр. Он хочет скорее начать, но только оттягивает момент снова и снова.       А Джордж почему-то хвалит, просит продолжать, гладит и... неожиданно толкается внутрь. Только на одну фалангу, почти не больно, и от этого ощущения ещё страннее. Макс сжимается рефлекторно и хватается за ладонь Расселла на своей груди. Впивается в кожу ногтями и царапает, а Джордж переплетает его пальцы со своими, позволяя превратить свою ладонь в антистресс. Ферстаппен сжимает её. Сжимает сильно, почти до хруста. Но Расселл не отдёргивает руку и толкается дальше, растягивая под себя. Медленно. Шепча бессвязные глупости, нежные пошлости и комплименты, от которых Макс соображает всё хуже.       Но неожиданно это работает лучшим образом: мозг Макса не концентрируется на пальцах внутри и через несколько минут он может принять в себя уже два. Ему даже не больно, когда Джордж давит на податливые стенки. И ему до искр из глаз, стона, потери пульса приятно, когда он неожиданно задевает чувствительную точку внутри. Его тело отзывается дрожью, а член призывно вздрагивает, требуя внимания, пока Ферстаппен задыхается в коротком мгновении.       Он жалобно хнычет, когда Джордж с новым толчком не касается там же. И снова. И совсем не касается больше – как бы Макс ни извивался под ним. Как бы желанно он ни выглядел.       – Дальше? – шепчет Расселл, аккуратно вынимая пальцы из растянутого ануса и случайно пачкая бедро смазкой.       – Блять, да...       Да. Пожалуйста. Зачем уточнять такие очевидные вещи? Зачем останавливаться ради этого? Макс не хочет сомневаться. И не собирается. Джордж возбуждён до предела – и Ферстаппен чувствует это. Через поведение и взгляд. Через жар и запах чая, который становится всё агрессивнее и заполняет всё, а смягчает его топлёное молоко.       Макс не умеет пользоваться феромонами. Ему никогда не приходилось, но он старается спровоцировать, пока Расселл стягивает с себя футболку. Его руки дрожат слишком заметно. И возбуждённый член слишком очевидно оттягивает ткань серых спортивных штанов. Макс смотрит только туда, даже когда Расселл уже без одежды растягивает по всей длине презерватив, и этим провоцирует не меньше, чем своим запахом.       Но совсем неосознанно. Ему просто хочется видеть и приписывать себе вину за это возбуждение. Джордж на грани благодаря ему. Джордж лохматый, раскрасневшийся и немного дикий из-за него. Джордж, кажется, в таком состоянии может снести все ограничения по скорости.       Джордж не может связать нескольких слов. Он тяжело дышит, нависая над Максом, который чувствует его жар внизу, сильное напряжение и последние попытки держаться за образ кого-то холодного, спокойного и сдержанного.       – Готов? – Джордж опускает свой лоб на лоб Макса, напоминая атлета, который после тяжёлого забега прикасается к чему-то холодному.       Только Макс весь горит и заполняет комнату своими феромонами, туманя сознание Джорджа. Макс – не спасение, но Расселл почему-то тянется к нему. Переживает. Постоянно напоминает, к чему их приближает каждый этап, давая возможность отказаться. Он не ненавидит и ничего не заменяет этим словом.       Макс быстро кивает, но Джордж медлит. Он держит себя на грани, хотя мог бы уже сорваться. Даёт ещё несколько секунд подумать, а сам ищет сомнение в глазах напротив. Но там только возбуждение, злость на чужую медлительность и безмолвная просьба действовать. Потому Максу правда кажется, что лучше не думать. Лучше потом жалеть, но сейчас не думать.       Он выдерживает долгую паузу и взгляд исподлобья, вскидывает подбородок, не целуя, а скорее толкая Джорджа – губами только по случайности. Макс не умеет целоваться, но Джорджу нравится.       И он всё ещё в этом мудак. Он способен любое касание превратить в лучший поцелуй, а потом наблюдать за тем, как Ферстаппен снова задыхается от ощущений и нехватки кислорода. Затем снова тянется, потому что ему это нужно.       Джордж с коротким, смазанным поцелуем толкается вперёд. Резче, чем ожидал Макс, который захлёбывается воздухом и замирает. Вместе с ним замирает и Расселл, сдавленный стон которого ощущается на припухших губах слишком ярко. Странно. Маленькое проявление слабости, но оно очень нравится на контрасте с тем, что Джордж подминает Макса под себя, он ведёт и контролирует.       Он позволяет сбросить ответственность на себя, и справляется с ней удивительно ловко, потому что Максу почти не больно. И почти не стыдно. Новые ощущения не дают думать о том, что будет, когда он выйдет из квартиры Расселла и вернётся в свою. Своей квартиры у него нет. Нет менеджеров. СМИ. Гонок. Отца.       Есть Джордж, который обхватывает ягодицы, и пальцы у него восхитительно длинные, жёсткие. Расселл впечатывает их в кожу Макса, то ли намеренно, то ли совсем случайно желая оставить следы на ней. И Ферстаппен не то что бы против.       Он оставляет следы свои собственные: царапает руку, напряжённые плечи и спину. Это его попытка справиться с собой. Со своей природой, с желанием закончить борьбу, со слишком красивым Расселлом, на которого невозможно не смотреть долго. С тем, что он заменяет ненавистью. И, может, «ненавидеть» у него получается только так – причиняя боль себе и тем, кто на эту любовь готов ответить.       Ферстаппен искренне завидует Келли, которой романтика не интересна, которая опытнее и понимает себя лучше. Максу с этим сложнее. Макс «не-на-ви-дит».       – Как тебе?       Джордж прижимается к его ягодицам. Он внутри. Полностью. Останавливается и даёт привыкнуть.       – В порно как-то по-другому, – Макс шутит, потому что сам ещё не понимает. Непривычное чувство заполненности не вызывает эйфорию, но Ферстаппена вполне устраивает.       – В фильме с Питтом гонки тоже какие-то другие были, – Джордж нежно улыбается ему и отстраняется, скользя взглядом по торсу вниз. – Ты не видел?       – Там ничего интересного.       – Жаль, – Расселл ёрзает и плавно двигается. Назад и снова до самого основания. – Ты там такой красивый.       Макс стискивает зубы и снова впивается пальцами в чужие плечи.       – Но да, не такой красивый, как сейчас.       – Заткнись, Расселл, – с раздражением шипит Макс и давит на горячую кожу сильнее, когда ощущает, что Джордж снова покидает его тело.       – Тебе нравится, – и толкается вперёд. Резче, чем первый раз. С глухим шлепком. – Ты совсем не умеешь врать рядом со мной, – снова улыбается довольно, и от его интонации в груди всё скручивает, вспыхивает и рассыпается.       Максу нравится. Нравится, блять, и отрицать больше не выходит.       Максу нравится, что Расселл двигается в нём всё увереннее и жёстче. Нравится, что его тело оказалось готовым, и нравится, что с каждым шлепком оно отзывается всё охотнее.       И нравится, когда вдруг искры вспыхивают перед глазами, а потом исчезает всё, как после аварии. Но обычно после удара и перегрузки болит всё, а тут остаётся только сладкое, сводящее ноги лёгкой судорогой удовольствие. Макс несдержанно стонет и запрокидывает голову назад, а Джордж замирает, надавливая точно на чувствительную точку внутри. И в этот раз Ферстаппен искренне благодарен за передышку, ведь он забывает дышать, пытаясь выхватить последние моменты наслаждения. И абсолютно осознавая себя. Всю ситуацию.       И то, что ему нравится.       Нравится Джордж. Весь. С его запахом чая. С игрой, длящейся слишком долго. С длинными пальцами и пронзительным взглядом. С аристократизмом и дикостью во взгляде.       Нравится Джордж. Который снова начинает двигаться. Нравится он. Снова ударяющий прямо по простате. Нравится. Тело горит. И руки беспорядочно хватаются. Не страшно. Не стыдно. Только хорошо.       Хорошо слишком много и часто. И Макс снова не запоминает детали, ведь долгое мгновение кажется, что это всё будет длиться вечно. Или что он умрёт в итоге. Что будет слишком...       Слишком.       Но, может, в последнее мгновение он запомнит, что чужие руки на ягодицах ощущаются восхитительно, что Джордж продолжает говорить какие-то нежные пошлости, задавать вопросы, на которые на самом деле не ждёт ответов, но Ферстаппен шепчет нечто бессвязное ему, прячась за сильным плечом. И всё это иногда заглушают звонкие шлепки. Макс тоже хотел бы запомнить. В голове шумно, поэтому он различает только их и голос Джорджа. То, что держит его в реальности, где он в первую очередь стонет под альфой, которого называет принцессой.       Которого... он не должен любить.       Но ему правда хочется подбираться к этому слову всё ближе. С каждым движением внутри себя принимать простую, но уничтожающую выстроенный с самого детства образ правду.       Макс скрещивает ноги на пояснице Джорджа и, собрав остатки осознанности, опускает ладонь на его щёку. Расселл в моменте напоминает щенка, который доверчиво наклоняет голову, прижимаясь к шершавой коже. Он смотрит прямо в глаза, и Макс больше не может заставить себя отвернуться. Ему остаётся только тонуть в холодной синеве чужих глаз.       И Ферстаппен даже не против захлебнуться.       И он захлёбывается воздухом снова, когда Джордж неожиданно запускает руки под спину, заставляет выгнуться и толкается, кажется, ещё глубже. Ещё резче. До новых искорок перед глазами. Снова как удар об ограждение.       Снова – и это проигрыш Макса в игре на выносливость. Он кончает первым прямо себе на живот, не прикасаясь к члену. Почти срывается на крик. Его губы дрожат, тело сводит приятной судорогой, а касания ощущаются ещё острее. Теперь всё – очередной поцелуй, укус и новый плавный толчок – кажется приятным настолько, что становится больно. Но Ферстаппен не позволяет Джорджу останавливаться. Он сжимает его ладони в своих и не даёт отстраниться. Хочет, чтобы Расселл дошёл до конца вместе с ним.       Максу в послеоргазменном небытье кажется, что мира не существует. Он ограничивается кроватью, горячим дыханием на щеке и громко ударяющимся о грудь сердцем. В этом маленьком, изолированном от всех моменте так просто представлять себя омегой-чемпионом, так просто чувствовать себя невероятным и думать, что мог бы довериться Джорджу в какую-нибудь следующую течку. Ему, а не подавителям, которые два года назад испуганный Макс стал распихивать по всем карманам своих сумок и брюк.       Закрыв глаза, Ферстаппен мажет губами по чужой скуле. Вниз. Сцеловывает хриплый стон. Джордж стонет восхитительно. Всё чаще. Прямо в губы. И двигается резче, несдержаннее.       Он входит резко и неожиданно кусает нижнюю губу Макса, который впервые ощущает, как внутри него презерватив наполняется горячей спермой.

***

      Джордж появляется в зеркале за спиной Макса и быстро целует в затылок. Мудак. Будто этот единственный раз сделал их парочкой, поэтому Расселл последний час ведёт себя как любящий муж из американских реклам пятидесятых. Он уже ходит в своём домашнем комплекте одежды, пока Макса хватает только на то, чтобы натянуть на себя трусы с джинсами. Не без помощи Джорджа.       Ферстаппен не без помощи Джорджа принимает душ и встаёт с кровати вообще только из-за него. Самому Максу вдруг ничего не хочется. Он концентрируется лишь на дискомфорте в пояснице. Не болит. Даже не мешает никак. Просто тянет, как мышцы после тренировки, но это напоминание. Всё, что случилось – не одна из его фантазий, не сон. Макс переспал с Джорджем, а теперь ему стыдно. Перед собой, но это чувство уже привычно. Перед Джорджем, потому что тот волнуется и крутится рядом, проявляя слишком много ласки, которую Ферстаппен не заслужил.       Ему стыдно идти обратно в квартиру, где Келли, которая старше и опытнее и поэтому точно всё знает. Но ей всё равно. Потому что она не любит. Они просто друзья. А в контракте не было ничего про отношения на стороне. Их даже не предполагалось. И перед ней не так стыдно, как перед Пенелопой и Лили, ведь именно на них Макс неосознанно повесил слишком значимую роль. Они – его якорь. Они – это всё, что нужно, чтобы продолжить жить во лжи, лишь бы не потерять их.       Они его дочери.       – Мне... Всё же стоило подождать, – выдыхает Джордж, аккуратно опуская руки на плечи Ферстаппена. – Мне жаль, кот.       – Всё правильно. Я же согласился. И сам предложил, – Макс старается выглядеть беспечным, но палится. Очень глупо.       Он хочет плакать, и это слышно по голосу.       – Это твой первый раз.       – И что?       – Больше ответственности на том, у кого есть хоть какой-то опыт. Просто потому что я через подобное уже проходил, – спокойно объясняет Расселл, игнорируя раздражение Макса.       – Я всё равно хотел этого.       – Хорошо, – кивает Джордж. – И... Как тебе?       – Ну, я типа, – Ферстаппен хмурится от отвращения, – кончил.       – Это физиология, – шепчет Расселл, аккуратно поворачивая к себе. Макс прижимается спиной к раковине и кривится от неприятного ощущения. – Ты бы хотел, чтобы я остановился? Хотел бы, чтобы это случилось позже или... вообще никогда? Ничего не изменить, но мне важно знать, что ты чувствовал.       Макс не отвечает, хотя ясно осознаёт, что не просил бы Джорджа прекратить. Вернувшись назад во времени, даже с этим чувством обречённости, он бы снова попытался раствориться в удовольствии и забыть обо всём. Он бы сделал всё, чтобы ложь опять начала казаться ему незначительной. Пусть и какие-то минуты непозволительной близости.       – Я хочу, чтобы тебе было хорошо. До секса, во время и после. Можно без него вовсе. Просто чтобы тебе нравилось и ты не прятался от меня в сомнениях, – тихо продолжает Джордж, не выдерживая напряжённой паузы.       – Мне кажется, я опоздал. С этим всем...       Расселл поджимает губы и задерживает дыхание, отдавая всё своё внимание.       – И уже не изменю ничего. Был бы я умнее, чуть самостоятельнее в начале, я бы, наверное, избежал всей этой лжи. И, может, меня бы приняли. Назвали смелым. Или возненавидели бы. В любом случае вряд ли я стал бы от этого хуже ехать, – Макс несмело подходит сам и прижимается к плечу Джорджа. – Но сейчас у меня есть Пенелопа и Лили. Это эгоистично, но... Если ради того, чтобы быть их отцом, надо притворяться альфой, я продолжу. До конца.       – Ты не думал, что они могут тебя понять? – осторожно спрашивает Джордж. – Они тоже любят тебя. Ты им важен. Ты их отец. Ты, а не твой статус или...       – Они могут, – по крайней мере, Келли не заботит ничего, кроме материнства и работы моделью. Лили слишком маленькая, а Пи привязана к Максу и совсем не понимает ещё социальных конструктов. – Но всё это не закончится, сколько бы людей ни знали обо мне. Я просто втяну детей в свою ложь, как втягиваю тебя. Они заслужили отца, который может защитить, а не которого надо защищать.       – Хорошо, – Расселл кивает и прижимает к себе. – Хорошо, Макс. Ты прав. Они не должны.       – И ты не должен. Ты заслужил нормального...       – Но я уже всё знаю. И я не против тебя защитить, – Джордж сдавливает в объятиях, а Ферстаппен неожиданно обращает внимание на то, что он дрожит. Его голос – тоже. – Не переставай доверять мне. Пожалуйста.       Макс прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Он знает, что будет, если продолжить врать. Это прописано в его контракте, об этом говорил его отец. Говорят все. Он чётко знает, куда идти и что делать – ехать.       Но Ферстаппен абсолютно не знает, что случится, если в СМИ кто-то даже ради шутки решит усомниться в его образе альфы. За этой новостью ничего. Неизвестность. Темнота. Он боится.       Может, отец оберегал его от этого?       – Ты обещаешь никому не рассказывать обо мне? – шёпотом просит Макс и ощущает, как Джордж цепляется за него, потому что понимает всё.       – Ни за что. Пока ты сам не решишь, – тихо обещает.       – Я не расскажу. Никогда.       – Тогда...       – Я люблю тебя, – перебивает Макс и быстро смаргивает слёзы. Сердце замирает. Болит так, будто кто-то сжимает его рукой. Плохо, но Ферстаппен смог признаться. Вслух. Удивительно вовремя, ведь больше не будет возможности. – Это нехорошо. Я не могу врать рядом с тобой.       – Макс...       – А я всё же должен врать, – Ферстаппен заставляет Джорджа разжать объятия и отходит на шаг в сторону двери, стирая с глаз пелену. – Я просто... Хочу к своим девочкам. Хочу быть хорошим отцом. Хочу, чтобы всё было хорошо, чтобы ничего не ломалось. Прости, что потратил твоё время и ты расстался с Кармен. Она лучше...       Джордж смотрит долго. Так, как не смотрел никогда. Его взгляд пытается пройти сквозь, а сам Расселл хватается за Макса, его слёзы и его образ. Самый честный.       – Я тебя тоже люблю.       Макс отступает ещё на шаг и скрещивает руки поперёк груди.       – Прости за это. И дай мне минуту, – опустив взгляд, он выходит из ванной комнаты и мысленно повторяет, что поступает правильно.       Потому что ничего бы не вышло. Потому что Ферстаппен – это ложь. Целиком и полностью. Его образ альфы-чемпиона нельзя вырезать, не повредив жизненно важные органы. И если ложь – это возможность защитить дочек, минимизировать хаос, который он в себе несёт, будет лучше разрушаться самому изнутри и... ехать.       Хотя сам он больше не сможет поверить в установки отца и будет им следовать скорее рефлекторно. Так, как приучили. Так, чтобы не вызывать лишних вопросов.       А новый регламент – хороший повод уйти в следующем году.