Мидория Изуку, врач-интерн в экстренной хирургии

Больничная палата пропахла антисептиком и железом. Кацуки Бакуго сидел на смотровой кушетке, сжимая зубы так, что желваки заходили ходулями. Левое предплечье саднило огнём — какой-то мутант с когтями-лезвиями всё-таки достал его, когда Бакуго прикрывал отход группы. Не смертельно. Но крови было — будь здоров. — Я сказал, не надо, — прорычал он медбрату, который пытался всучить бланк отказа. — Перевяжу сам. Проваливай. Медбрат попятился. Бакуго сплюнул в сторону раковины и принялся разматывать жгут. Боль резанула, но он даже не поморщился. Только сжал челюсть крепче. — Герои не должны торчать в больницах, — пробормотал он себе под нос, пытаясь одной рукой нашарить в аптечке бинт. — Я в порядке. Мне не нужна помощь от каких-то… Дверь открылась. Бакуго поднял голову, готовый зарычать новое «валите», и замер. На пороге стоял парень в белом халате. Застиранном до синеваты. С дешёвым стетоскопом на шее и медицинским планшетом в руке. Тёмно-зелёные, вечно взъерошенные волосы. Россыпь веснушек на щеках. Тёмно-зелёные глаза, под цвет волос, которые раньше вечно смотрели куда-то вверх, выискивая одобрение. Сейчас они смотрели устало. Спокойно. Прямо на Кацуки. — Здравствуй, Кацуки, — сказал Изуку Мидория. — Давно не виделись. Бакуго вздрогнул от услышанного имени. Из этих уст оно казалось чужим. Он не двинулся. В голове пронеслось короткое замыкание. Деку. Не в дурацком обтягивающем костюме. Не с блокнотом, дрожащим в руках. Деку, который перевязывает чужие раны и выглядит так, будто спит по четыре часа в сутки. — Ты что здесь делаешь? — голос сел от неожиданности. Мидория закрыл дверь. Неспешно. Без привычной робости. Подошёл к стерильному столу, надел перчатки — движения быстрые, отточенные, без единого лишнего жеста. — Работаю. Врач-интерн. — Он кивнул на рассечённое предплечье. — Твоя рука. Глубокое рваное ранение. Сухожилия не задеты, но инфицировано. Нужна обработка и швы. Иначе через пару дней начнётся некроз. — Я не просил. Не нуждаюсь. Я не слабак, Деку. Даже если ты теперь вырядился в… Мидория не отвел взгляд. Не опустил плечи. Не начал оправдываться. Он просто смотрел, и в этом взгляде не было ничего от того мальчишки, которого Бакуго загонял по школьным углам. — Я знаю, что ты не слабак, Кацуки. — Голос ровный, как линия ЭКГ. — Но от силы воли сухожилия не срастутся. — Он взял руку Бакуго за запястье. Тот не отдёрнул. Не сопротивлялся. — Не дёргайся. Садись. Это был не вопрос. Приказ. Тон, которого Бакуго никогда от Деку не слышал. Мидория начал промывать рану. Бакуго следил за его руками — пальцы в мозолях, коротко стриженные ногти, никаких украшений. Пальцы того, кто много пишет и много работает руками. — С каких пор ты в медицину полез? — спросил Бакуго, не глядя на лицо. — Не взяли не в одну геройскую школу? Сказали, что не годишься? И теперь… Он осекся. Мидория не вздрогнул. Не сжал инструмент. Только продолжил промывать — равномерно, жёстко, почти безразлично. — Можно и так сказать, — ответил он тихо. Бакуго почувствовал, как что-то неприятно скребёт под ложечкой. Не жалость. Он не умел жалеть. Просто любопытство. — И что? Сказали, что ты не годишься? Передумал? Мидория взял шприц с анестетиком. Сделал укол в край раны. Бакуго даже не поморщился. — Сказали — и сказали. — Изуку затянул первый шов. — Это не твоё дело, Бакуго. Бакуго замолчал. Он привык, что Деку — это снизу. Тот, кто смотрит вверх. Тот, кого можно отпихнуть. Сейчас этот Деку смотрел на него с какой-то странной высоты. Не надменной. Просто — своей собственной, отдельной. — Ты… — Кацуки помолчал. — Ты злишься? Мидория замер на секунду. Потом продолжил шить. — Нет. Они были правы. Без причуды героем не стать. — Голос его стал чуть тише. — Но это не значит, что я должен был просто сдаться. Он наложил повязку. Похлопал по ней ладонью. — Готово. Через десять дней на снятие. Если заметишь покраснение, отёк, жар вокруг шва — сразу приезжай. Без разговоров. Он взял с тумбочки рецепт, протянул Бакуго. Тот молча сунул его в карман. Бакуго встал. Рука больше не горела — только ныла ровно под новыми швами. — Деку, — бросил он, уже развернувшись к двери. — М? Кацуки не обернулся. Спина — прямая, как стальная пластина. — Спасибо, за руку. — тихо, сквозь зубы пробурчал он. И вышел в коридор, не дожидаясь ответа. Мидория постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно снял перчатки, бросил их в утилизатор. Лицо его ничего не выражало. Ни обиды. Ни радости. Только усталость. Он вышел к следующему пациенту.