Коралловый след

      Волки завыли, когда они вышли к скалам.       Звук пришёл из глубин зимнего леса, покрывающего восточные предгорья Эред Луин. От него по спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с морозом. Двалин мгновенно остановился, вглядываясь в сумерки.       — Тихо, — одними губами сказал Двалин.       Амари, шедшая за ним, замерла тоже, стараясь дышать как можно тише. Дыхание всё равно вырывалось белыми клубами пара, таяло в морозном воздухе и, казалось, выдавало их с головой. Шерстяные варежки промокли насквозь ещё час назад, и пальцы начинали неметь, но пошевелиться она боялась. Оин, замыкавший шествие, едва не налетел на неё, но в последний момент успел выставить посох.       Вой повторился. Ближе.       — До темноты меньше часа, — тихо сказал Двалин, не оборачиваясь. Голос у него был спокойный, таким тоном он отдавал приказы молодым воинам на Плацу. — Если не успеем к кордону, ночевать будем в снегу. Эти твари нас тогда точно найдут.       — Утешил, — буркнул Оин. Он тяжело дышал, опираясь на посох, и пар изо рта вырывался густыми облаками. Дорожный плащ промёрз насквозь, борода у подбородка обледенела, и сосульки тихо звенели при каждом движении. — Может, Яап хотя бы чаем напоит?       Двалин не ответил. Он уже снова двинулся вперёд, широко ступая, привычно проверяю тропу. Наст трещал, ломался под тяжестью, но широкие, обутые в подкованные сапоги ступни находили опору.       Оин и Амари переглянулись и двинулись следом.       Амари приходилось хуже всех. Она старательно ступала след в след за Двалином, но ноги у неё были уже, легче, и каждый раз, когда она ставила ногу в его след, снег вокруг смыкался, хватал за щиколотку, тянул вниз. Там, где Двалин проходил почти не проваливаясь, она уходила по колено, иногда глубже, и вытаскивала ноги с мокрым чавкающим звуком, тихо чертыхаясь сквозь зубы.       В заплечном мешке у Амари, помимо трёх склянок с бодрящим составом, лежали кремень и огниво, тщательно завёрнутые в промасленную тряпицу. Там же хранились запасные шерстяные носки — сухие, заветные, сейчас она мечтала о них как о несбыточном счастье, — сухая лепешка и маленький блокнот из грубой бумаги, выменянный у торговцев из числа людей. В блокноте были рецепты, наблюдения и пара неудачных стихов про Торина, которые она сожгла бы на месте, если бы кто-нибудь их нашёл.       — Ты как там? — спросил Оин.       — Я как… — она с усилием выдернула ногу из глубокой ямы. — Я как крот, который решил прогуляться по верхам. Только кроту под землёй тепло и сухо, а мне здесь мокро и холодно.       Оин хмыкнул, но промолчал. Он и сам еле переставлял ноги, тяжело опираясь на посох. Его ноша была не легче. Оин нёс тяжёлую, кожаную сумку с множеством отделений. Там, в холщовых мешочках, лежали сушёные травы: тысячелистник, окопник, кора ивы, заготовленные ещё в прошлое лето на Верхних террасах. В тугие рулоны были скатаны чистые льняные бинты, в глиняных горшочках, обёрнутых ветошью, хранились мази от обморожения — одну он уже мысленно прикидывал на посиневшие пальцы Амары. На поясе висела фляга с чем-то покрепче трав, для внутреннего употребления.       Двалин нёс меньше всех — и больше всех. Топор за спиной, кинжал на поясе, запас еды на троих в вещмешке, и ещё фляга с водой, которую он периодически протягивал Амаре, хотя та больше мечтала об эле. Но Двалин в походе не пил — и другим не давал, свято блюдя устав полевой службы.       — Держись за мной, — буркнул Двалин, не оборачиваясь.       — Я и так за тобой, — огрызнулась Амари, но тут же осеклась, потому что очередной шаг — и нога провалилась по бедро, снег набился внутрь сапога, ледяной, колючий, беспощадный.       — А-а-а! — выдохнула она скорее от неожиданности, чем от боли.       Двалин остановился. Обернулся. Посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.       — Руку давай, — сказал он.       — Я сама.       — Амма.       — Я сказала — сама.       Она упёрлась руками в снег, с усилием выдернула ногу, встала на четвереньки, поднялась. Варежки превратились в две ледяные корки, пальцы не гнулись. Сапог противно хлюпал внутри.       — Идти можешь? — спросил Двалин.       — Могу.       — Не врёшь?       — Не вру.       Он кивнул и снова пошёл вперёд. Но теперь шаг у него стал чуть медленнее — ровно настолько, чтобы Амари успевала ступать в его следы, не проваливаясь так глубоко. Для Двалина, известного своей медлительностью и обстоятельностью, это была высшая степень заботы.       Они шли уже несколько часов. Лес становился гуще, снег — глубже, а солнце неумолимо клонилось к закату, удлиняя тени и стремительно погружая мир в синие сумерки. Амари, которая за последние годы редко выбиралась из Чертогов дальше Торгового тракта, это начинало всерьёз нервировать.       — Что мы тут делаем? — снова завёл волынку Оин, когда очередной сугроб едва не сбил его с ног. — Я — Главный целитель Синих гор. Я лечу раны, я травы собираю, но таскаться по сугробам к границам леса на ночь глядя… Почему не послали хирд? И почему мы вообще попёрлись сюда в такое время?       — Ты сам хотел приключений, — отозвалась Амари, стряхивая снег с капюшона. — На прошлой неделе в Общей Трапезной жаловался, что в Чертогах скучно, и даже эльфийское вино из последнего каравана не спасает.       — Я не это имел в виду! — возмутился Оин. — И не с тобой!       — А чем я тебе не компания?       — Тем, что из-за тебя мне приходится выслушивать нотации от Двалина!       — Я не…       — Оин, — раздалось спереди. Двалин остановился, поджидая отставших. — Я всё слышу.       — Ну и славно, — буркнул Оин, но всё же понизил голос. — Может, тогда хотя бы объяснишь, почему мы тащим Амму в этот поход? Она целитель? Нет. Она воин? Нет. Она…       — Я алхимик, — гордо вставила Амари.       — Вот именно! — всплеснул руками Оин. — Профессии вообще нет в уставе ни одной гильдии!       — Оин, — перебил Двалин устало. — Ты сам сказал, что тебе нужен помощник. Ты сам попросил её. Ты сам ноешь уже третью неделю, что тебе нужен толковый ассистент, который не шарахается от вида крови и умеет обрабатывать раны. Я просто организовал выход.       Они надулся, но промолчал. Амари фыркнула, пряча улыбку.       — Нет смысла посылать в разведку целый хирд, — уже спокойнее пояснил Двалин. — Толпа вооружённых гномов распугает всех в округе. Наша задача: тихо выяснить, что стряслось с Яапом и нужна ли помощь. Тебе, Оин, нужно будет осмотреть его, если он жив и ранен. Мне — прикрывать вас. А Амма… — он покосился на неё. — Амма у нас нас милая, приятная девушка, которая должна вызвать доверие, если мы найдём там детей.       — Руна справилась бы куда лучше меня, — честно призналась Амари, вспоминая подругу. — Она обожает детей и умеет с ними ладить.       — Глоин бы тоже сгодился, — неожиданно кивнул Двалин. — Да только он теперь больше семьянин, чем воин. Пропал парень после свадьбы. Руна от него ни на шаг, а он и рад стараться. Трясется над ней, будто над самым хрупким самоцветом в своей мастерской.       — Руна нас бы уже обогнала, ей любое приключение будет в радость, — вздохнула Амари, представив подругу. — Я только одного в толк не возьму: почему нельзя было выйти засветло?       — Потому что утром у меня была тренировка молодняка на Плацу, а после обеда почтенные старейшины три часа решали, почём нынче уголь.       Лес вокруг них давно уже превратился в царство теней. Высокие ели, росшие по склонам, тянули к последнему светлому небу корявые лапы, унизанные иглами, а ветер, спустившийся с перевалов, гнул их вершины и выл в расщелинах скал, напоминая о недавнем волчьем вое. Оин, с трудом переставлявший ноги и уже в сотый раз проклинавший свою дурацкую идею выйти в разведку, вдруг оживился. Он покосился на Амари из-под заиндевевших бровей и некоторое время молча наблюдал за ней, прищурившись.       — Что-то с тобой не так, — заметил он. — Рассказывай давай.       — Всё в порядке, — коротко ответила Амари, не поднимая головы.       — Ага, щас. — недоверчиво хмыкнул Оин. — Я ж тебя знаю. Ты языком молотишь как мельница, а тут ни звука. Торин обидел, что ли?       — Оставь, — глухо сказала Амари.       — Да ладно тебе, я ж по-дружески, — Оин понизил голос, покосившись на Двалина. — Я, между прочим, слышал, как он тебе кольчугу свою подарил. Самую лучшую! Серьёзный знак, я тебе скажу. А ты с нами по сугробам тащишься, вместо того чтобы дома отсыпаться да…       — Да сказала же: оставь! — Амари резко обернулась, и в голосе её прозвучало столько глухой злости, что Оин даже отшатнулся.       Тишина повисла тяжёлая, неловкая. Оин уставился себе под ноги, перекладывая сумку с плеча на плечо. Двалин, шагавший впереди, не оборачивался, но спина его сделалась напряжённой.       Амари отвернулась, провела ладонью по лицу.       — Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела. Прости, Оин.       — Да ладно, — буркнул целитель, всё ещё немного растерянно. — Я ж не со зла.       — Я знаю.       Они прошли ещё несколько шагов в тишине, только снег скрипел под ногами да ветер свистел в ушах.       — Это все из-за свадьбы, — выдохнула Амари наконец, глядя себе под ноги. — Я вдруг поняла, что не знаю, готова к тому, что будет после. Я стану женой короля. Торин говорит, что ничего не изменится. Но я боюсь, что это не так.       Они молча слушал, не перебивая. Потом вздохнул, поправил сползающую сумку и покачал головой.       — У тебя предсвадебный мандраж. У всех бывает. И у королей, и у алхимичек, и у даже у старых ворчунов вроде меня, когда мы только женились.       — Оин! — рассмеялась Амари. — Ты старше меня всего на несколько лет!       — Это не важно! — отмахнулся Оин. — Важно то, что ты выходишь замуж за самого завидного, самого неприступного гнома во всех Синих горах. Да за него любая — хоть из Длиннобородов, хоть из Широкозадов — прыгнула бы не раздумывая. А выбрал он тебя.       Амари невольно улыбнулась.       — Торин — это жемчужина, — продолжал Оин уже теплее. — Его где хочешь с руками и ногами оторвут.  Другая бы на твоём месте от счастья на стенку лезла. А ты в разведку, в сугробы, замёрзнуть, и всё потому, что боишься стать «женой короля». Тьфу на тебя!       Он замолчал, перевёл дух.       — Ты просто побойся, — сказал уже спокойнее. — А потом пойми, что ничего страшного не случится. Ты останешься собой. А если Торин вдруг забудет, какая ты есть, мы ему напомним. Двалин, я, Глоин, Руна… Да весь Чертог. Так что не выдумывай.       Амари подняла на него глаза. В них блестели непрошеные слёзы то ли от ветра, то ли от неожиданной нежности.       — Спасибо, — сказала она тихо. — Ты… правда хороший друг.       — Знаю, — буркнул Оин, пряча смущение в воротник плаща. — А насчёт кольчуги я не шучу. Он тебя любит, дура ты эдакая. По-настоящему. Упрямую, бестолковую, вечно влезающую куда не надо. И ему интересно всё, что ты делаешь: твои взрывы, твои банки, твоя возня с кореньями. И если ты тут в снегу околеешь или тебя волки слопают — он с нас с Двалином шкуры живьём сдерет. Так что не пропадай, поняла?       — Не пропаду, — тихо сказала Амари, и в уголках губ промелькнула слабая улыбка.       — Оставь её, Оин, — раздалось впереди.       Двалин даже не обернулся. Оин мгновенно утратил весь свой игривый настрой, нахохлился и уставился себе под ноги, делая вид, что изучение снега — самое увлекательное занятие в его жизни.       — До кордона рукой подать, — добавил Двалин уже обычным, будничным тоном. — Амари, держись за мной плотнее. Оин, приготовь свою сумку. И без разговоров.       Лес вокруг снова наполнился звуками: скрипом снега под ногами, далёким воем, унылым посвистом ветра в скалах.       — Я не к тому, чтобы осудить, — прошептал Оин, убедившись, что Двалин ушёл вперёд. — Просто ты сама для себя реши, что тебе важнее. А ещё лучше — поговори с ним, когда вернёшься домой. По-хорошему поговори. Без криков.       — Поговорю, — пообещала Амари, кивнув скорее себе, чем ему.       — Ну и славно, — кивнул Оин и улыбнулся в бороду. — А то он там, наверное, уже не только стены, но и потолок изгрыз от переживаний. И мне потом его лечить. Тоже радость небольшая.       — Оин! — рявкнул Двалин, не оборачиваясь.       — Молчу-молчу!        Скала, у которой они остановились, возвышалась над лесом как старый великан. Её было видно за пол-лиги, и не раз путники правили на неё в метель. Здесь, в её тени, ветер дул не так сильно, и можно было перевести дух. Двалин, не говоря ни слова, отошёл на несколько шагов вперёд, к краю обрыва, и замер там, вглядываясь в темноту. То ли тропу высматривал, то ли просто не хотел мешать чужому разговору.       Там, где восточные отроги Эред Луин сходили на нет, уступая место лесистым холмам Эриадора, уже не первый десяток лет жил зверолов Яап. Гном, не приписанный ни к одной гильдии, был из тех чудаков, что предпочитают общество зверей и тишины тесным гротам Чертогов. Совет трёх кланов закрывал глаза на его вольницу: Яап считался подотчётным, присматривал за дальними тропами, привечал редких путников, а главное — не давал молодым горячим головам, охочим до приключений, забрести в опасные места, где волки да орки шастают.       В последний день осени в Чертогах стоял шум — День Дурина праздновали всем народом. Пиво в Квартале Крепкой Кладовой лилось рекой, старейшины кланов толкали речи в Великом Чертоге, а Общие Трапезные залы гудели как растревоженный улей. В этой суматохе никто и не заметил сразу, что ежемесячный отчёт от Яапа не пришёл. А когда спохватились — только рукой махнули: старик, небось, на радостях надрался до беспамятства и дрыхнет где-нибудь в сугробе. Мало ли?       Но минула неделя. За ней другая. Караванщики, ходившие торговать к людям в Эриадор, возвращались ни с чем: Яап на связь не выходил, на условленные встречи не являлся. В Совете забеспокоились.       А вот гномы-охотники, что из Гильдии Обработчиков кожи и кости, вернувшись с восточных предгорий, переполошили Совет: Яапа они не встречали уже несколько недель. Вместо него у кордона теперь заправляют какие-то мальчишки. По гномьим годам и вовсе дети, какими впору не в глуши сидеть, а у мастеров ремеслу учиться. И, приметили охотники, следов целая цепочка.       Охотники, перебивая друг друга, сбивчиво рассказывали:       — Да вот такусенькие! — охотники развели руки, показывая рост. — Едва взрослому до плеча достанут. Молодое еще мясцо, неопытное. — Правда, тут же добавили: — Но по склонам гуляют спокойно, видать, не первый день там. Может, и не стряслось ничего.        Вот какая задача стояла перед ними этим вечером: разведать, что случилось с Яапом, и откуда у кордона объявились чужие дети. И сделать это нужно было тихо, осторожно, чтобы ни себя не выдать, ни тех, кто мог оказаться в избе, не напугать раньше времени.       — За тем холмом кордон, — кивнул он в сторону темнеющего склона. — Ещё немного — и будем на месте.       — Яап там? — спросил негромко Оин, вглядываясь в лицо Двалина.       Двалин молча повел плечами. Оин встретился взглядом с Амари. В глазах обоих читалось одно и то же: гадать можно сколько угодно, но легче от этого не станет.       — Ну и дела, — вздохнул целитель, подтягивая сползающую сумку. — Ладно, пошли разбираться. А то скоро эти холмы от неба не отличишь. Темнота, хоть глаз выколи.       Тьма падала на лес стремительно, как камень в пропасть. В полумраке глаза гномов разгорались всё ярче — изумрудные огни, видные только друг другу, помогали не терять связь. Последние лучи солнца уже погасли, окрасив горизонт в багровые тона, когда за очередным снежным холмом показался кордон Яапа.       Амари вгляделась в темноту и наконец разглядела избу.       Приземистая, будто придавленная тяжестью снега, она почти сливалась со скалой. Такие дома Амари видела у людей. Они были рубленые, построенные на совесть, без лишних украшений, и рассчитаны на долгую зиму. Окошки, затянутые чем-то мутным, тускло желтели изнутри. Из трубы, чуть покосившейся, но всё ещё крепкой, поднимался тонкий дымок. А вокруг ни души, только сугробы по пояс. И ни одной тропинки, кроме едва заметной полоски следов от двери к поленнице, которую ветер уже почти сравнял с землёй.       — Дымок-то ровный, — тихонько отметил Оин, принюхиваясь и вглядываясь в тонкую струйку над трубой. — Не первый час печь топят. Яап точно жив, не иначе.       — Дым ровный, — не стал спорить Двалин. — Только дверь наглухо закрыта. И снег вокруг чистый, будто никто и не ходил тут. А те следы, что есть, позёмка уже почти замела. Странно это всё.       Он оглянулся на спутников.       — Будьте начеку.       Амари кивнула, покусывая губу, чтобы не стучать зубами. Руки в варежках окончательно превратились в две ледышки, пальцы не гнулись, и она изо всех сил прижимала их к телу, пытаясь согреть хоть немного. Пар изо рта валил густыми облаками. До избы оставалось шагов сто, не больше. Тёплой, жилой, с дымком из трубы. Но эти сто шагов могли оказаться самыми длинными в её жизни.       Двалин двигался медленно, широко ставя ноги, и Амари с Оином послушно шли за ним, стараясь ступать след в след, хоть это и не всегда спасало от глубокого снега. Тишина вокруг стояла звенящая, даже ветер, кажется, притих, прислушиваясь вместе с ними. Двалин вдруг остановился, поднял руку, сжимаясь всем телом, как пружина. Амари замерла, боясь дышать.       — Там кто-то есть, — одними губами сказал Двалин, глядя на избу.       Амари прищурилась, вглядываясь в мутные окна. И точно — за пузырчатой плёнкой мелькнула тень. Быстрая, нервная. Потом ещё одна.       Двалин медленно, без лишних движений, перехватил топор поудобнее. Оин, кряхтя, вытащил из-за пояса узкий, но увесистый штырь, больше похожий на заострённый молот. Амари таких у него раньше не видела.       — Амма, — голос Двалина прозвучал тихо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Останешься здесь. Жди.       — Что? — она даже не поверила сначала. — Я с вами! Я нужна…       — Я сказал — жди, — оборвал Двалин, даже не оборачиваясь. Он не повышал голоса, но от этого его слова звучали ещё весомее. — Ты не воин. Если там засада, ты первая погибнешь, а мне потом перед Торином отвечать. Будешь стоять здесь и слушать. Если услышишь шум драки — бегом обратно в Чертоги, поднимай тревогу. Это приказ.       — Но…       — Амма, — Оин обернулся к ней, и в глазах его плескалась тревога. — Послушай его. Пожалуйста. Мы не можем думать ещё и о тебе.       Амари стиснула зубы так, что челюсть заныла. В груди закипало что-то горячее и обидное — она не слабачка, не беспомощная человеческая девчонка, она столько же шла через эти проклятые сугробы, тащила на себе мешок со склянками, не жаловалась, не скулила… Но Двалин уже двинулся вперёд — широко, бесшумно, по-звериному плавно, несмотря на грузную фигуру. Оин засеменил следом.       Амари осталась одна.       Снег предательски скрипел под ногами, когда она переминалась с ноги на ногу, пытаясь вернуть чувствительность замёрзшим пальцам. Ветер задувал под капюшон, щипал щёки мелкой ледяной крупой, заставлял жмуриться и втягивать голову в плечи. А в избе горел свет. Тёплый, жёлтый, уютный свет лился сквозь мутные, затянутые пузырём окошки, и дым из трубы вился ровный, спокойный, обещая жарко натопленное нутро, горячую похлёбку и отдых. Там было тепло. Там были ответы. Там, возможно, нуждались в её помощи. А она стояла здесь, в темноте и холоде, как провинившийся щенок, которому велели сторожить двор и не соваться, куда не просят.       Она считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Они уже должны были войти. Наверное, уже вошли. Интересно, что там? Может, Яап и правда дрыхнет пьяный в углу, а эти тени в окнах — просто игра света? Или…       Тишина лопнула, как перетянутая тетива.       Крик был таким неожиданным, таким жутким, что Амари подпрыгнула. Сердце ухнуло в пятки и забилось где-то в горле.       — А-а-а! Да чтоб тебя разорвало! — голос Оина, полный боли и ярости, вырвался из избы, а следом тяжёлый грохот с металлическим звоном, будто опрокинули стол и следом полетела вся кухонная утварь.       Амари замерла на мгновение. В ушах всё ещё звучал приказ Двалина: «Жди. Это приказ». Но следом — крик Оина, полный такой отчаянной боли, что запреты показались вдруг пустым звуком. Она не воин, да. Но она свой человек. Своя. И если там кто-то ранен, если там нужна помощь — какое право она имеет стоять в стороне?       Решение пришло само. Тело сработало быстрее разума, и ноги рванули вперёд, проваливаясь в сугробы, путаясь в снегу, цепляясь за каждую кочку.       Она влетела в дверь, распахнув её с такой силой, что та гулко ударилась о стену.       Внутри было так жарко, что запотело лицо, а холодный воздух, ворвавшийся следом, заклубился паром. Пахло сушёными травами, старой кожей и чем-то сытным, домашним, кажется, ячменной кашей, пригоревшей к котелку. В полумраке, где главным светом был очаг да пара чадящих масляных плошек, творилось настоящее столпотворение.       Они сидел у стены, прижимая к себе руку, и сквозь пальцы его текла яркая, алая, пугающе густая кровь. Она капала на грязный пол, смешиваясь с рассыпанной золой. Рядом валялась опрокинутая скамья, а по углам разлетелись щепки — всё, что осталось от деревянных мисок. Двалин возвышался посреди избы. За грудки он держал двух гномов, прижимая к стене. Амари прищурилась, вглядываясь. Нет, не взрослые — подростки, еще вчерашние дети. Тощие, взъерошенные, с дикими, испуганными, но злыми глазами. Тот, что повыше, с тёмными лохмами, извивался всем телом, пытаясь лягнуть Двалина свободной ногой. Второй — пониже, коренастый, сбитый покрепче — замер, вжавшись спиной в бревенчатую стену, и смотрел на воина таким тяжёлым взглядом, будто прикидывал, как бы вцепиться зубами в глотку.       — Пусти! — в голосе лохматого звенели слёзы пополам с яростью. — Не имеешь права! Мы ничего не делали! Это он первый начал драку!       — Нори, заткнись! — прошипел второй, коренастый, и со всей силы двинул гнома локтем под рёбра. — Молчи, дурья башка!       — А чего молчать-то, Дори?! — Нори аж подпрыгнул от возмущения, забыв, что его держит здоровенный воин. — Пусть знают! Мы тут не самозванцы! Дядя Яап сам нас оставил! Сказал, вернётся! А эти врываются, как орки, и…       — Заткнись, кому сказал! — Новый подзатыльник заставил Нори прикусить язык, но лишь на секунду.       — Не заткнусь! Яап обещал, что пришлёт кого-то! А эти с топором! Мы никого не звали! Сами припёрлись!       — Это ты его укусил?       Двалин кивнул на Оина, который, шипя сквозь зубы, закатывал окровавленный рукав.       — А пусть не лезет! — выкрикнул Нори, упрямо продолжая дёргаться в железной хватке Двалина. — Мы думали, вы орки! Или того хуже — люди из Эриадора, которые за данью пришли! Они в прошлом году уже приходили, дядю Яапа чуть не убили!       — За какой данью? — Двалин нахмурился так, что брови сошлись на переносице.       Нори вдруг замер, перестав брыкаться. Он вгляделся в лицо воина, в его бороду, в тяжелый топор за спиной, и в глазах его мелькнуло что-то новое. Страх медленно уступал место жгучему любопытству.       — А вы… вы откуда? — спросил он тише, уже не пытаясь вырваться.       — Из Чертогов мы, — ответил Двалин. — Торину подчиняемся. Проверяем, куда Яап запропастился.       Нори притих. Весь его боевой задор куда-то улетучился, словно из проколотого бурдюка. Он перевёл растерянный взгляд на Дори. Тот тяжело, с надрывом вздохнул и обмяк. Плечи его поникли, он перестал вырываться и только устало прижался затылком к бревенчатой стене, закрыв глаза.       — Из Чертогов, — повторил он глухо. — Ну, здравствуйте. А мы тут третий месяц сидим и гадаем, когда нас найдут.       Двалин чуть ослабил хватку, но ровно настолько, чтобы парни могли вздохнуть свободнее, но не отпустил их, готовый в любой момент схватить. Взгляд его скользнул мимо них, в глубину избы, и на миг задержался там.       Амари проследила за этим взглядом и только сейчас заметила то, что упустила в первой суматохе. В дальнем углу, за массивной глиняной печью, почти сливаясь с тенями, сидел ещё один. Самый маленький. Он сжался в тугой комок, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом, будто пытался стать невидимым, раствориться в темноте, исчезнуть. Плечи его мелко вздрагивали.       — А это ещё кто? — тихо спросила Амари, делая шаг вперёд. Голос её прозвучал мягче, чем она ожидала. Малыш дёрнулся, словно от удара, но головы не поднял.        — Ори, — буркнул Дори. — Брат наш младший. Он… он не разговаривает почти. Боится. — Он помолчал, глядя на съёжившуюся фигурку, и в голосе его вдруг прорезалась усталая горечь. — Мы все тут боимся. А этот дурень, — он мотнул головой в сторону Нори, — только язык распускает и нам всем на голову проблемы собирает.       — Сам ты дурень, Дори! — огрызнулся Нори, но в голосе его не было прежней ярости. Слова прозвучали глухо, почти виновато, и он отвернулся к стене.       Амари медленно, стараясь не делать резких движений, опустилась на корточки перед Ори. Тот вжался в угол так сильно, будто хотел продавить бревенчатую стену и вывалиться наружу, в сугробы. Руки его закрывали голову, пальцы вцепились в спутанные волосы.       — Тише, тише, — сказала Амари, вложив в голос всю мягкость, на которую была способна. — Мы не враги. Мы помочь пришли. Понимаешь? Помочь.       Ори молчал. Только дрожь пробегала по его телу мелкой, противной дрожью. Так дрожит заяц, затаившийся под кустом, когда мимо проходит волк.       — Я велел тебе ждать.       — Я услышала, как Оин закричал! — выпалила она в ответ, оборачиваясь к Двалину. — Ты думал, я буду стоять и слушать, как его убивают?!       — Это мелкая гадина мне палец прокусила! — взвыл Оиниз из своего угла, скривившись от боли. Он прижал раненую руку к груди, пытаясь остановить кровь, но та предательски сочилась между пальцев, капая на его же собственную сумку с травами. — Как бы заражение не подхватить!       — Я очень даже заразный! — не удержался Нори, сверкнув глазами из-под лохматой чёлки. — И зубы у меня во какие острые!       — Нори, — зашипел Дори и снова замахнулся для затрещины, но в этот раз Нори увернулся.       — Хватит! — рявкнул Двалин.       Голос его прозвучал так, что даже пламя в очаге, кажется, прижалось к дровам. В избе на миг стало абсолютно тихо, только снег скребся в ставни да потрескивали угли. Тишина повисла тяжёлая, плотная, как намокшая шерстяная попона.       — Садитесь, — приказал Двалин, кивком указывая на широкую лавку у стены. Голос его не терпел возражений. — И рассказывайте. С самого начала. Кто вы, откуда, где Яап и какого драконьего хвоста вы тут делаете.       Дори и Нори переглянулись. Взгляд у обоих был затравленный, но в глазах первого мелькнуло что-то похожее на облегчение. Кажется, он понял, что убивать их прямо сейчас не будут. Нори открыл рот, явно собираясь выдать очередную тираду, но Дори, не глядя, с силой наступил ему на ногу. Тот взвизгнул и замахнулся для ответного удара, но под тяжёлым взглядом Двалина оба замерли.       Они упрямо молчали.       — Ясно, — Двалин устало потер переносицу, разминая пальцами переносицу. Под глазами у него залегли глубокие тени, день выдался долгий. — Оин, руку давай. Посмотрим, что там.       Они послушно протянул окровавленную ладонь. Нори виновато потупился, уставившись в пол, но промолчал.       Взглянув на рану, Амари облегчённо выдохнула: до кости не достал, сосуды целы, просто глубокий укус. Промыть настойкой, прижечь, перевязать — и через пару недель Оин забудет, что вообще случилось. Но грязи! Сколько же там было грязи! Интересно, этот Нори вообще знает, что такое мыло, или предпочитает чистить зубы песком и угольной пылью?       — Ори, — позвала она тихо, оборачиваясь к тёмному углу за печкой. Голос её прозвучал мягко, почти ласково. — Ты есть хочешь? Мы принесли лепёшки. Горячих, правда, нет, но всё же…       Малыш не ответил. Он по-прежнему сидел, сжавшись в комок, но Амари заметила, как дрогнули его плечи при слове «есть». Сквозь спутанные волосы блеснул глаз — настороженный, испуганный, но в самой его глубине затеплилось что-то похожее на жадное любопытство. Ори медленно, едва заметно повернул голову в её сторону, прислушиваясь.       А в другом углу Нори уже дёргался, как на иголках:       — А что за лепёшки? С мясом? А много? А нам дадут? Дори, слышишь, лепёшки!       — Нори, заткнись! — зашипел Дори, но сам тоже покосился на Амари с плохо скрываемым интересом.