Per aspera ad astra

Лондон, ноябрь 1983 года. Студия BBC пахла озоном от старой аппаратуры, типографской краской от сценариев и лёгким страхом ассистентов, которые знали, что сегодня в эфир выходит русский гонщик. Илья Розанов вошёл в студию за минуту до начала — без суеты, без опоздания, без извинений. Он был в чёрном костюме от Brioni (единственном, который мог себе позволить, и то подаренном спонсорами), белой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, и кожаных туфлях, начищенных до зеркального блеска. Золотой крест на груди блестел в свете софитов. Волосы — светлые, кудрявые, уложенные назад гелем, но пара прядей выбилась и падала на лоб, делая его похожим на античного бога, который только что сошёл с пьедестала и не успел причесаться. Зелёные глаза смотрели на мир с той спокойной уверенностью, которую невозможно сыграть. Он был Ахиллесом, Давидом Микеланджело, хищником, который не рычит, потому что ему не нужно. — Good evening, Ilya, — сказала ведущая, элегантная бетта с запахом ландышей и профессиональной улыбкой. (Добрый вечер, Илья.) — Good evening, Margaret, — ответил Илья с лёгким русским акцентом, который делал его слова чуть тягучими, как карамель. — Good evening, everyone who's watching. Don't worry, I'll try not to say anything too dirty before 10 PM. (Добрый вечер, Маргарет. Добрый вечер, все, кто смотрит. Не волнуйтесь, я постараюсь не говорить ничего слишком пошлого до 10 вечера.) Аудитория засмеялась. Маргарет закашлялась. Интервью началось. Вопросы сыпались один за другим. О гонках, о соперниках, о команде. Илья отвечал с невозмутимым лицом, иногда затягиваясь сигаретой, хотя в студии курить было нельзя, но никто не стал делать замечание. О Ники Лауде говорил с уважением, о Просте — с дружеской иронией, о Пике — сдержанно, почти холодно. — Prost is like chess player, — сказал Илья, выпуская дым. — Very smart. Very boring. But fast. I respect him. But I would never have drink with him. (Прост как шахматист. Очень умён. Очень скучный. Но быстр. Я уважаю его. Но я бы никогда не стал выпивать с ним.) — And Piquet? (А Пике?) — Piquet is... how you say... hot head. He crash or win. No in between. I prefer not to be near him when he crash. (Пике, он.. как вы говорите.. горяч на голову. Он разобьётся или победит. Третьего не дано. Я предпочитаю не быть рядом с ним во время аварии.) — And Lauda? (А Лауда?) Илья задумался. Потушил сигарету. Посмотрел в камеру. — Niki Lauda is legend. He came back from fire. From death. I am nothing compared to him. Not yet. (Ники Лауда - легенда. Он вернулся из огня. Из гроба. Я ничто по сравнению с ним. Пока что.) Маргарет спросила о стране, о флаге, о том, как он, советский гонщик, чувствует себя под британским флагом. Илья помолчал. Затянулся. Выдохнул. И сказал спокойно, ровно, с той типичной для русского человека невозмутимостью, которая пугает иностранцев больше, чем крик: — The state? The state is us, the drivers. Remember that. (Государство? Государство - это мы, гонщики. Запомните.) Тишина. Потом вопрос о диете. О том, как ему удаётся выглядеть как античный бог, вырезанный из мрамора. Илья усмехнулся, откинулся на спинку стула, заложил ногу за ногу — медленно, грациозно, как хищник, который потягивается после сытного обеда. — Oh, my diet. So, well, you better write it down. It's called.. how to say it in English?.. poverty, — он развёл руками и шутливо усмехнулся. (Оу, моя диета. Так, ну вам лучше это записать. Она называется.. как сказать на английском?.. бедность.) Зал взорвался смехом. Маргарет закрыла лицо руками. Илья улыбался — широко, с клыками, с той особенной наглостью, которая делала его одновременно невыносимым и неотразимым. Он превратил горькую правду в шутку. Он умел это делать. — I'm serious, — добавил он, подмигивая. — Three in one coffee powder straight in mouth. Whiskey to wash it down. And sometimes, when you feel fancy, bread. (Я серьёзно. Кофе три в одном насыпаете в рот. Запиваете виски. Иногда, когда почувствуете роскошь, хлеб.) — That's not a diet, Ilya. That's survival. (Это не диета, Илья. Это выживание.) — Oh, I thought Formula One is surviving. Sorry if I wrong. (Оу, я думал, что Формула-1 - это выживание. Простите, если я неправ.) На вопрос о личной жизни Илья ответил так, как умел только он — пошло, но с такой харизмой, что никто не мог обидеться. — I can just say that British omegas are great. But don't tell their children and husbands. (Я лишь могу сказать, что британские омеги хороши. Только не говорите их детям и мужьям.) Маргарет подавилась воздухом. Ассистенты за кадром захихикали. Оператор, доминантная бетта с запахом горелого кофе, чуть не выронил камеру. Интервью разошлось на цитаты. Илью назвали «саркастичным, пошлым, галантным ублюдком» и «бабником». И ни в одном слове не ошиблись. Но когда камеры выключились, а софиты погасли, Илья вышел из студии, закурил на крыльце и пошёл пешком в свою мансарду. Дождь моросил. Ветер с Темзы пробирал до костей. У него не было денег на такси. Не было денег на нормальный ужин. Была только пачка «Мальборо», наполовину пустая, и надежда, что завтра он сможет позволить себе хлеб. Он шёл по ночному Лондону, мимо освещённых окон богатых домов, мимо пабов, где смеялись люди, мимо машин, которые он никогда не сможет купить. И думал о том, что отцу нельзя говорить. Ни о чём. Ни о деньгах, ни об усталости, ни о том, что иногда, когда он вылезает из кокпита после гонки, его выворачивает наизнанку от перегрузок, и он быстро уходит в боксы, чтобы никто не видел. Ни о том, что по ночам он не спит, потому что сердце колотится слишком быстро, а в груди немеет от очередной сигареты. Ни о том, что он сдал бы всё — все победы, все деньги, все интервью, — только бы услышать от отца одно слово. «Молодец». Но он не услышит. Илья знал это. И не жаловался. Он никогда не жаловался. Вернувшись в квартирку на мансарде, он скинул ботинки у порога, стянул пиджак, повесил его на спинку стула (аккуратно — это был единственный приличный костюм), расстегнул рубашку и бросил её на пол. На нём остались только старые треники с вытянутыми коленями и футболка с надписью «СССР», которая была такой дырявой, что её можно было использовать как швабру. Он ходил по квартире босиком, даже зимой, даже по холодному полу. Привык. Отец закалял. Илья насыпал в кружку кофе 3 в 1, залил кипятком из чайника, выпил, обжигаясь. Закурил. Подошёл к окну, которое выходило во двор-колодец. Дождь барабанил по железной крыше мансарды. Где-то вдалеке играла музыка. Он стоял и смотрел на тёмное небо. Не плакал. Позволял себе только курить. И ждать. В университете, в Имперском колледже, Илья был другим. Не тем хищным зверем с обложек журналов, а уставшим парнем в потрёпанном свитере, джинсах с протёртыми карманами и рабочих берцах, которые он чистил раз в месяц, если повезёт. Он спал на лекциях, подперев голову рукой, спорил с преподавателями до хрипоты на ломаном английском, пересыпая речь русскими матами, когда не хватало слов, и бегал курить на каждом перерыве. Его мало кто замечал. Пока однажды в коридоре к нему не подошёл одногруппник — активный бетта с запахом ванили и страха, имени которого Илья даже не запомнил, — и не ткнул газетой в грудь. — Ilya, is this you? (Илья, это ты?) Илья взглянул. На развороте красовалась его фотография — чёрный костюм, золотой крест, улыбка с клыками, подпись: «The Russian Rocket. Formula One's most controversial rookie» (Русская ракета. Самый противоречивый новичок Формулы-1). Рядом — цитата: «I can just say that British omegas are great. But don't tell their children and husbands» (Я лишь могу сказать, что британские омеги хороши. Только не говорите их детям и мужьям). Вокруг начала собираться толпа. Студенты перешёптывались, показывали пальцами, смотрели на Илью так, будто видели впервые. А ведь видели каждый день — в потрёпанном свитере, с синяками под глазами, спящего на задней парте. — So it's true, — сказал кто-то. — You're that guy. (Так это правда. Ты тот парень.) — I'm just a guy who drives fast, — ответил Илья без интониции, забирая газету. — And sleeps on lectures. Don't make it weird. (Я только парень, который быстро ездит. И спит на лекциях. Не делайте из этого драму.) — You said 'British omegas are great'! On national television! (Ты сказал "британские омеги хороши"! На национальном телевидении!) — They are. What's your point? (Так и есть. В чём проблема?) — You're a sexist! (Ты сексист!) — And? You want autograph or you want to lecture me? (И что? Хочешь автограф или читать мне нотации?) Студенты засмеялись. Кто-то действительно попросил автограф. Кто-то — номер телефона. Илья подписывал, не глядя, и уходил, засунув руки в карманы. Его называли сексистом, циником, бабником, расистом, последним подонком. Илья не поправлял. Чёрный пиар — тоже пиар. А ему нужна была популярность. Популярность приносила спонсоров. Спонсоры приносили деньги. Деньги уходили на обучение, квартиру, приносили еду, сигареты и возможность отправить Саше очередной подарок в Италию. У него были друзья. Настоящие, а не те, кто хотел набиться в знакомые ради автографов. Джон Уотсон — одногруппник, активный альфа с запахом чая с молоком и дождя, из семьи аристократов, с модной стрижкой и острым языком. Тайлер Редден — на год старше, из богатой семьи промышленников, высокий, с тёмными вьющимися волосами до плеч, спокойный, обычный альфа с запахом старых книг. Майкл Сайрс — из другой группы, из семьи священнослужителей, с вечно растрёпанными длинными волосами, пирсингом и чёрными ногтями, гитарист и вокалист в собственной музыкальной группе, с вечными сумасшедшими идеями, знающий наизусть святое писание, активный альфа с запахом каштанов и травки. Только с ними Илья не боялся быть собой — уставшим, раздражённым, иногда весёлым, иногда молчаливым. Только они знали, что он спит по три часа в сутки, что он таскает мешки на стройке по ночам, что он посылает почти все деньги сестре в Италию. Они выручали его. Он выручал их. В одно холодное декабрьское утро, около четырёх часов, Илья проснулся от воды. Она капала на лицо — холодная, противная, с примесью ржавчины. Крыша протекла. Снова. Он лежал на матрасе, смотрел на мокрое пятно на потолке и считал до десяти. Потом встал. Босиком. Прошёл по холодному полу. Достал рюкзак. Документы. Часть уже промокла. Илья разложил их на столе, промокнул полотенцем. Книги. Тетради. Запасная футболка (на удивление не дырявая). Пачка сигарет. Зажигалка. Зарядка для плеера. Больше ничего. Он оделся на ходу — джинсы, свитер, куртка, берцы. Волосы не уложил — просто провёл рукой и выбросил чёлку со лба. Вышел на улицу. Ветер. Дождь. Лондон спал. Из телефонной будки на углу он набрал номер Джона. Трубку сняли после пятого гудка. — What? — голос Джона был спросонья злым. (Что?) — My roof is leaking. Again. I need a place, — бесцеремонно сказал Илья. (Моя крыша протекает. Снова. Мне нужно переждать.) — Ilya, it's four in the fucking morning. (Илья, сейчас блядские четыре утра.) — I know. (Я знаю.) — Do you know what time it is? — сарказм Джона искрил через трубку. (Ты знаешь, сколько сейчас времени?) — Four in the morning. You just said, — невозмутимо ответил Илья. (Четыре утра. Ты только что сказал.) — I will kill you. (Я убью тебя.) — You can kill me tomorrow. Tonight, I need a divan. (Ты сможешь убить меня завтра. Сегодня мне нужен диван.) — Fuck you. And it's called a sofa. (Пошёл к чёрту. И это называется софá.) — Fuck you too. And see you in a hour. (Пошёл к чётру тоже. И увидимся через час.) Илья повесил трубку. Усмехнулся. Денег на такси не было, и он пошёл пешком — через весь Лондон, мимо Букингемского дворца, мимо освещённых окон, под дождём, который к утру превратился в ледяную крупу. Шёл час. Может, два. Он не смотрел на часы. Часов и не было. Джон открыл дверь в халате, с растрёпанными волосами, со следами подушки на щеке. Даже в таком виде он выглядел дорого — халат был явно из хорошего магазина, тапочки — кожаные, на подкладке. Илья, промокший до нитки, стоял на пороге, и дождь стекал с его куртки на белый мраморный пол прихожей. — You look like a drowned rat, — сказал Джон. (Выглядишь как утонувшая крыса.) — You look like you just woke up from a coma. Can I come in or should I stand here and ruin your porch? (Выглядишь, как будто только вышел из комы. Можно войти или мне стоять здесь и портить твоё крыльцо?) Джон отступил. Илья вошёл, разулся, берцы оставил у порога, чтобы не наследить, прошёл в гостиную. Там было тепло. Пахло деревом, старыми книгами и деньгами. Илья сел на диван, но всё равно оставил мокрые следы на паркете. — Your parents? — спросил он. (Твои родители?) — Sleeping. Be quiet. And don't steal anything. (Спят. Будь потише. И не укради ничего.) — I only steal hearts, Johnny. (Я краду только сердца, Джонни.) — I will end you. (Я прикончу тебя.) Они говорили шёпотом, но улыбались. Илья достал сигарету, но не закурил — просто держал в пальцах. — Put that away, — сказал Джон. — My mother will smell it. (Убери это. Мама услышит запах.) — Your mother will smell my soul, Johnny. I'm Russian. We smell like sorrow and cheap tobacco. (Твоя мать почувствует мою душу, Джонни. Я русский. Мы пахнем как печаль и дешёвый табак.) — You smell like ozone and bad decisions. (Ты пахнешь как озон и плохие решения.) — Same thing. (Не вижу разницы.) Илья улыбнулся — без клыков, настоящей. Утром, часов в десять, в гостиную вышли родители Джона. Отец — высокий мужчина с сединой на висках, обычный альфа с запахом сигар и дорогого одеколона, в домашнем халате и тапочках. Мать — элегантная женщина, активная бетта с запахом роз и ванили, в шёлковом халате, с идеальной укладкой, несмотря на выходной. Они увидели на диване спящего Илью — он свернулся калачиком, поджав колени к груди, как бездомный пёс, и не просыпался. — John, — сказала мать, — who is this? (Джон, кто это?) Джон вошёл с кружкой кофе и вздохнул. — Ilya Rozanov. My classmate. His roof collapsed. He needs a place for a few days. (Илья Розанов. Мой одногруппник. Его крыша сломалась, ему нужно место на пару дней.) — The Formula One driver? — спросил отец, прищурившись. (Пилот Формулы-1?) — The same. (Именно.) — He looks like a homeless person. (Он выглядит как бездомный.) — Actually he is a homeless person right now. He's also the fastest man on four wheels. (Сейчас он и есть бездомный. А ещё быстрейший человек из четырёхколёсных.) В этот момент Илья открыл глаза. Зелёные, ясные, будто он и не спал. Он сел, провёл рукой по волосам, посмотрел на родителей Джона. — Good morning, — сказал он. — Sorry for... this. (Доброе утро. Извините за.. это.) — John, did you offer him breakfast? — спросила мать. (Джон, ты предложил ему завтрак?) — He appeared at four in the morning looking like a corpse. Breakfast wasn't my priority. (Он появился в четыре утра, выглядя как труп. Завтрак не был моим приоритетом.) — I'm fine, — сказал Илья. — I can go. (Я в порядке. Я могу уйти.) — You'll stay, — сказала мать. Не спросила — сказала. (Ты останешься.) Илья опешил. Он привык, что его прогоняют. Привык, что он сам себе хозяин и сам себе помощник. Привык, что никто не заботится о нём просто так. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — отказаться, уйти, не обременять, — но Джон перебил. — Just say thank you and eat, you idiot. (Просто скажи спасибо и поешь, идиот.) — Thank you, — сказал Илья. И замолчал. (Спасибо.) Мать готовила завтрак. Бекон, яйца, тосты, апельсиновый сок. Илья сидел за столом, сжимал вилку так, будто она могла исчезнуть, и ел медленно, почти благоговейно. Отец пил кофе, читал газету и между делом задавал вопросы. — So, Ilya. How did you end up in Formula One? (Ну, Илья. Как ты оказался в Формуле-1?) Илья отвечал. Путался в английских временах, коверкал слова, иногда вставлял русские маты, когда не мог подобрать перевод. Родители Джона не морщились. Слушали. Кивали. Джон сидел рядом, усмехался, пил кофе и иногда вставлял свои комментарии. — You look like a bear in a china shop, — сказал он тихо. (Ты выглядишь как медведь в магазине фарфора.) — You look like a poodle who learned to talk, — ответил Илья. (Ты выглядишь как пудель, научившийся говорить.) — My poodle is better dressed than you. (Мой пудель одет лучше тебя.) — Your poodle probably gets more sleep too. (Твой пудель, наверное, ещё и больше спит.) Мать улыбнулась. Отец хмыкнул. — He's funny, — сказал отец. — Keep him. (Он забавный. Оставим его.) Позже, когда родители уехали по делам, Джон показал Илье комнату. Комнату для гостей — просторную, с большой кроватью, чистым бельём и видом на сад. Илья стоял на пороге и не знал, куда сесть. — Don't even think about looking at my mother, — сказал Джон, скрестив руки на груди. — I'm serious. She's off limits. (Даже не думай смотреть на мою маму. Я серьезно. Она под запретом.) — Why? She's actually my type, — Илья усмехнулся, широко, с клыками. — I like older women. (Почему? На самом деле она в моем вкусе. Мне нравятся женщины постарше.) — That's not a no. (Это не "нет".) — I'm not a fucking animal, Johnny. I have standards. (Я не блядское животное, Джонни. У меня есть стандарты.) — I want to hear it, — Джон скрестил руки на груди, пристально глядя на Илью. (Я хочу это услышать.) — Okey, — Илья закатил глаза и поднял вверх обе ладони. — I promise not to sleep with your mother. (Окей, я обещаю не спать с твоей матерью.) Джон смотрел на него долго. Потом рассмеялся. — You're an idiot. (Ты идиот.) — I know. (Знаю.) — But you're my idiot. (Но ты мой идиот.) — That's gay, Johnny. (Это по-гейски, Джонни.) — Everyone is gay with you, Ilya. You make everything gay. (С тобой все геи, Илья. Ты делаешь все гейским.) Илья пожал плечами. Не спорил. Две недели Илья жил у Джона. Чинил крышу сам — лазил по мансарде с молотком и рубероидом, матерился на русском, падал, вставал, чинил дальше. Его друзья — Тайлер и Майкл — приходили в гости, вместе они ходили в пабы, гуляли по ночному Лондону, пили виски, курили, спорили о музыке, о политике, о смысле жизни. Илья был почти счастлив. Не совсем — не умел быть счастливым полностью — но почти. На Рождество он хотел уехать. Собрал вещи, поблагодарил, сказал, что не хочет мешать. Родители Джона переглянулись. — You're staying, — сказала мать. — We have enough food. And you need a proper meal. (Ты останешься. У нас достаточно еды. А тебе нужна правильная еда.) — I don't want to impose— (Я не хочу навязываться..) — You're not imposing. You're a guest. Guests stay for Christmas. (Ты не навязываешься. Ты гость. Гости остаются на Рождество.) Илья посмотрел на Джона. Тот пожал плечами. — Just stay, idiot. (Просто останься, идиот.) Илья остался. Рождество было странным. Тёплым. В доме пахло ёлкой, имбирными пряниками и корицей. Илья сидел за столом, смотрел на подарки, на улыбающихся людей, на огонь в камине, и не понимал, почему у него комок в горле. Отец говорил, что праздники — пустая трата времени и денег. В доме Розановых никогда не было ёлки. Илья впервые наряжал её сам — вешал игрушки, поправлял мишуру, чувствуя себя неловко и счастливо одновременно. — This is nice, — сказал он Джону, когда они стояли на крыльце и курили. (Это приятно.) — Yeah, — ответил Джон. — Christmas is nice. (Да. Рождество приятное.) — No, I mean... this. Eating together. Laughing. Not being alone. (Нет, я имею в виду.. это. Есть вместе, Смеяться. Не быть одному.) Джон посмотрел на него. — Are you always alone? (Ты всегда один?) — Yes. (Да.) — Not anymore. (Больше нет.) Илья не ответил. Затянулся. Выдохнул дым в морозный воздух. У Ильи была зарплата — семьсот тысяч долларов в год. Для двадцатилетнего парня это были огромные деньги. Но почти всё уходило на оплату обучения в Имперском колледже. Остатки — на подарки для Саши. Игрушки, книги, красивые платья, которые она присылала ему в письмах: «Илья, смотри, какое! Спасибо! Ты лучший брат на свете!». Илья хранил эти письма в коробке из-под обуви. На себя он тратил копейки. Сигареты. Кофе 3 в 1. Некоторые продукты. Поэтому он продолжал работать на стройке и разгружать вагоны по ночам. Даже когда его лицо появлялось на обложках журналов. Даже когда его узнавали на улице. — Why are you still doing this? — спросил Майкл, когда увидел Илью на стройке в рабочей каске и заношенной робе. (Почему ты всё ещё этим занимаешься?) — Because I need money, — ответил Илья, не поднимая головы. (Потому что мне нужны деньги.) — You're a Formula One driver. (Ты пилот Формулы-1.) — Formula One drivers don't get paid for being famous. They get paid for racing. And the money goes to the uni. And to my sister. And to flat. And to cigarettes. Not to me. (Пилотам Формулы-1 не платят за популярность. Им платят за гонки. А деньги идут на университет. И мою сестру. И квартиру. И Сигареты. Не на меня.) — That's fucked up. (Это проёб.) — That's life. (Это жизнь.) Майкл покачал головой. Помог таскать мешки. Дома Илья тренировался с кирпичами. Обычными красными кирпичами со стройки, которые подпирали его кровать, стол и, кажется, саму стену. Он ложился на спину, клал кирпич на грудь и делал подъёмы корпуса. Потом на руки — отжимания на кирпичах, чтобы углубить амплитуду. Потом на шею — ложился на пол, поднимал голову с кирпичом на лбу и держал, пока не начинало темнеть в глазах. Потом бегал — по набережной Темзы, мимо Букингемского дворца, в любую погоду, под дождём и снегом, в старых кроссовках, которые давно просили замены. Бегал, пока ноги не начинали гудеть, а лёгкие — гореть. Иногда он засыпал прямо на полу, после тренировки, в дырявой футболке и мокрых от пота шортах. Просто отрубался. Сознание выключалось, и он падал лицом в ковёр — или в журналы, или в чертежи. Просыпался через несколько часов, не понимая, где он. И шёл в холодный душ. Потому что на оплату горячей воды у него не было денег. В январе 1984 года Илья стоял на кухне, готовил завтрак — яичницу на старом сале. Мысли были далеко. На последней тренировке он потерял управление. Усталость накрыла его с головой. Он почти отключился в кокпите прямо на трассе. Если бы не инженеры, которые заорали в наушники, он бы влетел в стену. Илья злился на себя. Злился, что не может контролировать тело. Злился на отца, который никогда не научил его отдыхать. Злился на весь мир. Снял сковородку с плиты. Поставил... на свою руку. — Блять! Сука.. — Илья прошипел сквозь стиснутые зубы, но это не сильно помогло. Боль обожгла. Илья зашипел, выронил сковородку, она с грохотом упала на пол. Он поднёс руку к холодной воде, включил кран, стоял, смотрел на краснеющий ожог и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Он не понял, зачем это сделал. Не осознал, что это был селфхарм. Его мозг просто привык к наказаниям. Привык, что боль — это нормально. Привык, что он должен страдать. Илья долго смотрел на руку. Потом выключил воду. Закурил. Съел холодную яичницу прямо со сковородки, стоя у плиты, и пошёл на тренировку. Ожог болел. Но Илья не жаловался. На трассе Илья учился переходить в состояние потока. Это было не медитацией — это было отключением. Он садился в кокпит, и мир исчезал. Не было ни шума толпы, ни криков инженеров, ни запаха жжёной резины. Был только асфальт. Траектория. Скорость. Машины в восьмидесятых были смертельно опасны. Граунд-эффект прижимал болид к асфальту настолько сильно, что малейшая неровность могла оторвать днище и отправить машину в полёт. Турбированные двигатели взрывались без предупреждения, разбрасывая раскалённые обломки. Топливо было токсичным, и пожар на пит-лейн превращался в ад. Илья знал всё это. Знал и не боялся. Он не умел бояться на трассе. Он штамповал круги. Один за одним. Каждый — на полсекунды быстрее его собственного среднего темпа. Инженеры смотрели на телеметрию и не верили глазам. Пульс не поднимался выше восьмидесяти ударов в минуту. Даже когда он входил в поворот на скорости 250 километров в час. Даже когда болид начинал подпрыгивать и скользить всеми четырьмя колёсами. Он не блокировал колёса. Не ошибался с апексом. Не поддавался на провокации. Его невозможно было «разболтать» психологически. Другие гонщики пытались — подрезали, блокировали, толкали. Илья не реагировал. Он просто ждал, когда соперник ошибётся. И наказывал. — You're not human, — сказал ему как-то Ален Прост. (Ты не человек.) — I'm Russian, — ответил Илья. — Same thing. (Я русский. Это одно и то же.) — No, seriously. Your pulse is 82. You just overtook three cars in one lap. (Нет, серьезно. У тебя 82 пульса. Ты только что обогнал три машины за один круг.) — That's because I'm not thinking. You think too much, Alain. That's why you're slow. (Это потому что я не думаю. Ты думаешь слишком много, Алан. Вот почему ты медленный.) — I'm world champion. (Я чемпион мира.) — Not this year. (Не в этом году.) Прост усмехнулся. Он не мог спорить. В апреле 1984 года после гонки гонщики собрались в отеле. Кто-то принёс виски. Кто-то — карту подпольного турнира по боям без правил. Алан Джонс, напарник Ильи по Williams, активный альфа с запахом кожаных сидений и азарта, подошёл к Илье и сказал: — We're going tonight. You in? (Мы выйдем сегодня. Ты с нами?) — What's there? — спросил Илья, затягиваясь. (Куда?) — Fights. Real fights. No rules. You can bet. (Драки. Реальные бои. Никаких правил. Можно делать ставки.) Илья посмотрел на Джонса. В его зелёных глазах зажёгся огонь — тот самый, который появлялся перед обгоном на мокрой трассе. — I'm in. (Я в деле.) Они крались из отеля как подростки — через чёрный ход, мимо охраны, которая делала вид, что не замечает. Сели в машину Джонса — старый Ford, раздолбанный, но быстрый — и поехали в промышленный район. Склад. Голые лампы. Запах пота, крови и дешёвого пива. Посередине — клетка. Двое мужчин внутри. Гонщики сели на скамейки, сделали ставки. Илья смотрел внимательно, комментировал ошибки, предсказывал исход. — The tall one will lose, — сказал он после первого раунда. — He's too slow. And he's protecting his left rib. Broken from previous fight. (Высокий проиграет. Он слишком медленный. И он прикрывает левое ребро. Сломлено от предыдущего боя.) — How do you know? — спросил Джонс. (Откуда ты знаешь?) — I watch. You don't. (Я смотрю. А ты нет.) Через несколько минут высокий упал. Гонщики переглянулись. — You think you can do better? — спросил кто-то с вызовом. (Думаешь, можешь лучше?) Илья пожал плечами. — Maybe. (Возможно.) — Maybe? (Возможно?) — Yes. Maybe. (Да. Возможно.) — Why don't you try? (Почему бы тебе не попробовать?) Гонщики замерли. Они мгновенно поняли, что совершили ошибку. Предлагать двадцатилетнему русскому юнцу, который всё вокруг воспринимает как вызов, выйти в клетку — это безумие. Если Илью покалечат, это будет катастрофа. Но Илья уже встал. Уже снял футболку — под ней оказалась голая грудь, золотой крест, литые мышцы, родинки как созвездия. Уже пошёл записываться под псевдонимом «Roz». — We should call an ambulance, — сказал кто-то. (Нам бы вызвать скорую.) — Too late, — ответил Джонс. (Слишком поздно.) Илья вышел в клетку. На нём не было ничего, кроме штанов и креста. Его противник — здоровяк с бычьей шеей, татуировками на руках и запахом агрессии. Илья не рычал. Не давил феромонами. Хотел победить честно. Началось. Противник бросился первым. Илья ушёл в сторону, пнул с разворота по почке, захватил руку, вывернул локоть. Бык взревел. Илья отпустил — не стал ломать. Играл. Он знал все болевые точки. Отец преподал анатомию на гречке. — Your mother should have taught you manners, — сказал Илья по-русски, потом перешёл на английский. — But I guess she was too busy fucking your postman. (Твоя мать должна была научить тебя манерам. Но, думаю, она была слишком занята, трахая вашего почтальона.) Противник взбесился. Бросился в слепой ярости. Илья ушёл вниз, подсек, повалил, заломил руку за спину. — Tap out, — сказал Илья. — Or I'll break it. (Стучи. Или я сломаю её.) Противник застучал. Илья отпустил. Встал. Поднял руки — весь в свете ламп, потный, улыбающийся, в новых синяках, с широко разведёнными руками и золотым крестом на груди. Один из гонщиков выдохнул: — He's not human. (Он не человек.) — He's Russian, — ответил Джонс, улыбаясь. — Same thing. (Он русский. Это одно и то же.) В мае 1984 года PR-команда Williams организовала Илье фотосессию. С фотографом Хельмутом Ньютоном. Доминантной беттой с запахом гелия, кожи и греха. Они встретились в заброшенном индустриальном здании в Берлине — голые кирпичные стены, бетонный пол, красный свет. Илья был в одних джинсах и ковбойской шляпе, с золотым крестом на груди. Вокруг — цепи, свисающие с потолка, тяжёлые, ржавые, опасные. И ротвейлеры. Два. Чёрных, мускулистых, с влажными носами и запахом железа. — They bite everyone, — сказал ассистент. (Они всех кусают.) — They won't bite me, — ответил Илья. (Меня не укусят.) Он присел на корточки, протянул руку. — Ну иди сюда, хороший. Собаки подошли. Понюхали. Потом одна из них ткнулась мордой в его ладонь, перевернулась на спину, подставила живот. Вторая последовала за ней. Илья чесал их за ушами, гладил, говорил что-то по-русски, тихо, почти шепотом. Его лицо изменилось — исчезла хищная усмешка, исчез сарказм. Он выглядел почти счастливым. Почти нежным. — I've never seen them do that, — сказал Хельмут. (Никогда не видел их такими.) — They like me, — ответил Илья, не поднимая головы. (Я им нравлюсь.) — Not everyone likes you, it seems. (Кажется, ты не всем нравишься.) — Not everyone, it's true. But dogs? Yes. Dogs always like me. (Не всем, это правда. Но собакам? Да. Собаки меня любят.) Хельмут щёлкал затвором. Красный свет, цепи, собаки у ног Ильи, его руки — сильные, мозолистые, с обломанными ногтями — чешут собачьи животы. Клыки Ильи блестят, но улыбка не хищная — настоящая. — Look at the camera, — сказал Хельмут. (Посмотри в камеру.) Илья поднял глаза. Зелёные, глубокие, с той русской тоской, которую невозможно объяснить словами. Вспышка. На другой фотографии — Илья на коне. Гнедой, нервный, с его запахом страха. Илья вскочил в седло легко, будто вырос на лошади. Он надел ковбойскую шляпу, расстегнутую кожаную жилетку без рубашки, золотой крест на груди, капли воды на теле. В руке — бутылка виски. На лице — выражение человека, который только что кого-то убил и теперь празднует. — Now look like you're about to ride into hell, — сказал Хельмут. (Теперь смотри как будто ты собираешься ехать в ад.) Илья улыбнулся. Показал клыки. Пришпорил лошадь. Когда фотографии вышли в журналах — с технологией микрокапсулирования, когда страницу можно потереть и почувствовать запах гор и мороза, — мир сошёл с ума. Рекламу обсуждали в новостях, в газетах, на улицах. Илья сделал автоспорт популярным даже среди тех, кто раньше им не интересовался. Он стал брендом. Иконой. Тем, кого нельзя игнорировать. Илья смотрел на журналы, курил, и думал: «Ну, хотя бы не голый». Он ошибался. Но это была приятная ошибка. В конце августа 1984 года Илья снова занял первое место. Борьба между ним — одним из самых молодых гонщиков — и более опытными пилотами была напряжённой. В личном зачёте разница в очках была минимальной. Илья был в тройке лидеров, но у него были велики шансы на титул. После подиума он шёл в сторону боксов. К нему подошла модель — высокая, черноволосая, с тёмно-карими глазами, в узких джинсах и бордовой рубашке с тремя расстёгнутыми пуговицами. Илья слышал о ней — скандальная, яркая, опасная. Старше него. Она приблизилась, потянулась к его уху, шепнула с полуулыбкой: — You drive like you want to die. (Ездишь, как будто хочешь сдохнуть.) — And you look like you want to help, — ответил Илья, не отводя взгляда от её декольте. (А ты выглядишь так, будто хочешь с этим помочь.) — Maybe. (Возможно.) — Maybe is not yes. (Возможно это не да.) — Maybe is not no. (Возможно это не нет.) Илья усмехнулся. Они ушли вместе. Фотографы зафиксировали момент — Илья смотрит на её грудь, модель улыбается. Фотография облетела газеты. «Rozanov: Winner on track, winner in bed» (Розанов: Победитель на трассе, победитель в постели). — I'm not a mechanic, — сказал Илья журналистам, подмигивая. — But my hobby is picking up models. (Я не техник. Но мое хобби — клеить моделей.) Фраза стала мемом. 21 октября 1984 года. Гран-при Португалии, Эшторил. Последняя гонка сезона. От неё зависело, станет ли Илья чемпионом мира. Напряжение было таким, что воздух, казалось, можно было резать ножом. На квалификации Илья едва не отключился в кокпите. Усталость накрыла его — три часа сна за последние двое суток, тренировки, учёба, работа, бесконечные интервью. Глаза слипались. Он не заметил, как машину занесло. — Ilya! Wake up! Wake the fuck up! — заорал гоночный инженер в наушники. (Илья! Просыпайся! Проснись, мать твою!) Илья открыл глаза — и выровнял машину. На инстинктах. На чистой ярости. Мотор взревел, покрышки завизжали, и он удержал болид на трассе. — What the fuck was that? — кричал инженер. (Что это, блять, было?) — A mistake, — ответил Илья. — Won't happen again. (Ошибка. Не повторится.) — You almost crashed! (Ты едва не разбился.) — But I didn't. (Не разбился же.) В боксах царила паника. Илья запорол лучший по скорости круг. Но он продолжал ехать. Не сдавался. Чувствовал, как животные инстинкты поднимаются из глубины, как звериное чутьё подсказывает, куда повернуть, где нажать на газ, где притормозить. Он квалифицировался седьмым. Гонка была адом. Илья оборонялся как никогда. Вёл машину спокойно, но не давая соперникам ни шанса обойти. Обогнал одного. Второго. Третьего. — He's driving like a demon, — сказал комментатор. (Он водит машину как демон.) — He's defending like a lion, — ответил второй. (Он защищается как лев.) Его пытались прижать. Подрезать. Увести в занос. Илья держался — на пределе, на зубах, на клыках. Нельсон Пике дышал в затылок. Пике атаковал в каждом повороте. Илья закрывал траекторию, не оставляя ни миллиметра. Пике ошибся. Илья оторвался на полсекунды. Финиш. Отрыв — сотые доли секунды. Илья Розанов — победитель Гран-при Португалии. Чемпион мира Формулы-1 1984 года. Он вылез из кокпита, снял шлем. По лицу тёк пот. Руки тряслись. На губах — широкая улыбка, с клыками, с облегчением. Где-то в Италии маленькая Саша смотрела телевизор, наверное, плакала от радости. Илья знал это. Чувствовал. — Это для тебя, Саша, — сказал он по-русски, глядя в камеру. И улыбнулся. 2 ноября 1984 года. День рождения Ильи. Пятница. Конец рабочей недели. Бар в Монако. Тёмные стены, кожаные диваны, запах дорогого виски и дешёвых сигарет. Илья сидел с друзьями — Джоном, Тайлером, Майклом, — они приехали на выходные развеяться. Илья был в чёрных джинсах, белой рубашке, расстёгнутой до середины груди, золотом кресте и лёгкой небритости. Волосы растрёпаны. Зелёные глаза блестят. К ним подходили люди. Просили автографы. Фотографии. Илья позволял. Бармен — альфа с запахом апельсинов и виски — наливал ему вне очереди, улыбался, чувствовал к Илье уважение, не подчинение, а именно уважение. Вокруг вились омеги — улыбались, краснели от пошлых шуток, пили коктейли через трубочку, прижимались к локтям парней. Один из них — черноволосый, с тёмно-карими глазами, в бордовом костюме, с запахом вишни и ванили — сел на колени Ильи. Двигался в такт музыке. Водил руками по его груди. Шептал что-то пошлое на ухо. — You look like you need company tonight, — сказал он. (Выглядишь так, словно тебе нужна компания на ночь.) — I look like I need a lot of things, — ответил Илья. — Company is a good start. (Я выгляжу так, будто мне много чего надо. Компания - хорошее начало.) Он провёл языком по его шее. Илья не сопротивлялся. Рыкнул — низко, вибрацией, которую парень почувствовал телом. Омега прижался к нему ближе. Вечер закончился в отеле. К 1985 году Илья стал легендой. Имя Розанова знал каждый — от Лондона до Токио, от Нью-Йорка до Москвы. Его лицо было на обложках журналов, на билбордах, на телевидении. Он мог позволить себе любую омегу или бетту — и позволял. Но это не было коллекционированием. Это было исследование. Вокруг него всегда были люди. В барах, на вечеринках, в паддоке. Илья был душой компании — улыбался, шутил, отпускал пошлые шутки про матерей, которых бы он трахнул или которые мертвы — неважно, ксенофобия, сексизм, цинизм, всё смешивалось в коктейль, который назывался «Розанов». Никто не обижался. Все смеялись. Те, кто его не знал, боялись. Те, кто знал — уважали. У него была репутация: с ним лучше не конфликтовать. Потому что все знали, что случается, когда доминантный альфа теряет контроль. А Илья без потери контроля выглядел как хищник в теле античного бога. Что уж говорить о том, когда он зол. Илья жил по своим правилам. В баре — король вечера. На гонке — хладнокровный убийца. Для семьи — непоколебимая стена. Саша звонила из Италии, говорила, что скучает, что любит, что гордится. Илья слушал, улыбался, обещал приехать. Он врал. Не потому, что не хотел — потому что не мог. У него была гонка. Тренировка. Учёба. Работа. Долг. Он управлял любой машиной, будто она была продолжением его души. Он ездил верхом — не хуже ковбоев. А английский так и не выучил — путал времена, коверкал слова, говорил с акцентом, который делал его одновременно уязвимым и опасным. — You fuck like a god, — сказала ему однажды девушка бетта, лёжа в его постели. (Ты трахаешься как бог.) — No, — ответил Илья, затягиваясь сигаретой. — I actually think that God doesn't fuck. (Нет. Я всё-таки думаю, что Бог не трахается.) Она рассмеялась и перекатилась на постели ближе к нему. Он отзывался уважительно о соперниках. С Альфами был на равных. Ниже не опускался. Выше не задирался. К омегам и беттам относился как плэйбой и джентльмен одновременно — открывал двери, делал комплименты, платил за ужин. Потом — если хотел, — уводил в номер и трахал так, что они забывали своё имя. Сдерживал феромоны. Не рычал. Не скалился. Просто существовал. И этого было достаточно, чтобы влюбить в себя миллионы. Атмосфера спокойствия, флегматичности, взгляды свысока, цинизма. Он был Илья Розанов. И ему было двадцать один. Вся жизнь была впереди.