Чёрная карта 🃏

Логово Ямагути. Ту же ночь. Честер влетел в особняк как ураган — вынес плечом дверь в кабинет, разнес вдребезги китайскую вазу, которую отец коллекционировал тридцать лет. Осколки разлетелись по паркету, смешиваясь с каплями крови, которые все еще сочились из пробитого плеча. — Сука! — заорал он, схватив тяжелую пепельницу и швырнув ее в стену. Гипс треснул, осыпаясь белой пыльцой. — Сука! Сука! Сука! Адъютанты жались у дверей, боясь дышать. Никто не смел войти. Никто не смел даже смотреть в сторону кабинета, где их хозяин крушил все, до чего мог дотянуться здоровой рукой. Стол перевернулся. Документы разлетелись. Мониторы компьютера — три штуки — полетели на пол с мерзким хрустом пластика. Бутылка виски последовала за ними, и дорогой алкоголь смешался с кровью на полу. — Она меня унизила! — рычал Честер, не чувствуя боли. Адреналин кипел в крови, застилая глаза красной пеленой. — На моих людях! На моей территории! Она вонзила в меня иглу! ИГЛУ, блядь! Он подошел к зеркалу в полный рост, посмотрел на свое отражение. Дорогой костюм превратился в тряпку — грязный, прожженный в одном месте, залитый кровью в другом. Волосы растрепаны, лицо дергается от ярости. На плече — черная дыра от иглы, вокруг которой запеклась кровь. — Доктора! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Доктора сюда, живо! Тень метнулась за дверью — один из адъютантов сорвался с места. Честер снова повернулся к зеркалу. Сорвал с себя пиджак, разодрав рукав. Затем — рубашку. Обнажил торс — жилистый, покрытый шрамами. Игольное ранение зияло на плече, как маленький, но глубокий кратер. Кровь не останавливалась. — Иглу… — прошептал он, глядя на свое отражение. И вдруг рассмеялся. Хрипло, безумно, и от этого смеха адъютанты за дверью побелели еще сильнее. — Она вонзила в меня гребаную иглу. Как какому-то уличному псу. В дверь постучали. Осторожно. — … доктор здесь. — Пусть войдет. Старик-врач вошел, щурясь от полумрака. Аптечку держал дрожащими руками. Честер повернулся к нему, и доктор на секунду замер — такое искаженное яростью лицо он видел перед собой. — Не стой столбом. Зашивай. — Но… игольное ранение нужно обработать, возможно, антисептик… — Я сказал — зашивай! — рявкнул Честер так, что доктор подпрыгнул. Игла в пальцах старика дрогнула. Честер плюхнулся в кресло, не обращая внимания на разбитый кабинет вокруг. Пока доктор дрожащими руками обрабатывал рану, он провалился в свои мысли. Кусал губу. Сжимал кулаки. Аманда. Он помнил ее еще маленькой — сопливой девчонкой, которая пряталась за юбку деда, когда взрослые говорили о делах. Смешная, нелепая, с огромными глазами. Он тогда думал: «Кто захочет брать такую?». А теперь… Теперь она стояла перед ним в этом непристойном кимоно, с голыми плечами, с иглой в волосах. И он понял: он хочет ее. Да, хочет. Не как жену по договоренности. Как добычу. Как территорию. Как вызов. Он хотел поставить ее на колени. Хотел смотреть в эти глаза, когда она будет умолять о пощаде. — рана глубокая, но мышцы не задеты. Вам повезло. — Повезло? — Честер усмехнулся, глядя прямо перед собой. — Она промахнулась. Если бы хотела убить — убила бы. Она не промахивается. Дед учил ее стрелять, еще когда она пешком под стол ходила. — Но зачем же тогда игла… — Зачем? — Честер обернулся к доктору, и старик побледнел под этим взглядом — холодным, как лезвие. — Чтобы унизить. Чтобы показать — она может вонзить в меня что угодно, когда захочет. И сделать это на глазах у всей мафии. Он встал, оттолкнув доктора с еще незаконченной перевязкой. Подошел к окну — огромному, во всю стену, с видом на ночной город. Огни горели внизу. Где-то там, среди этих огней, пряталась она. — Доктор, — тихо сказал Честер, не оборачиваясь. — Выйдите. — Но перевязка… — Выйдите. Старик исчез быстрее, чем Честер успел моргнуть. Тишина. Только тяжелое дыхание и редкие капли крови, падающие с руки на паркет. Честер смотрел на свое отражение в темном стекле. Глаза горели. Плечо саднило. Но внутри, под слоем ярости и унижения, разгоралось кое-что еще. Вожделение. — Аманда, — прошептал он, касаясь пальцами прохладного стекла. — Ты не представляешь, что я с тобой сделаю, когда поймаю. Сначала я сломаю всех, кто тебе дорог. Потом я сломаю тебя. А потом… Он улыбнулся. Улыбка была страшной — без тени человеческого тепла. — А потом ты сама попросишься ко мне в постель. Потому что тебе больше некуда будет идти. В дверь снова постучали. Настойчиво. Три удара. — Войдите. Вошел адъютант — молодой, с перекошенным от страха лицом. Поклонился низко, почти до пола. — Честер-молодой господин… отец звонил. Он в бешенстве. Он требует объяснений. — Передай отцу, — Честер повернулся от окна, и в глазах его плясали черные огни. — Что я объявляю охоту. На Аманду Таока. И на каждого, кто посмеет встать между нами. — Но… старик Таока только умер… возможно, стоит… Честер двинулся к нему. Один шаг. Второй. Адъютант побледнел и попятился, упершись спиной в дверь. — Ты сомневаешься в моих приказах? — Голос Честера упал до опасного шепота. — Н-нет, молодой господиня, япросто… — Завтра утром я хочу знать, где она. Где ее люди. Где ее чертовы деньги. Я хочу знать, что она ела на завтрак, в каком белье спит и сколько раз моргнула, когда чистила зубы. — С-слушаюсь. — И еще. Честер наклонился к самому уху адъютанта, и тот почувствовал запах крови и виски. — Найди мне иглу. Длинную. Острую. Тупую с одного конца. — З-зачем? Честер отстранился, и на его лице появилась улыбка — хищная, предвкушающая, почти любовная. — Я хочу вернуть ей подарок. Только втыкать буду я. И не в плечо. Он повернулся и пошел к разбитому бару. Достал новую бутылку, зубами вырвал пробку, сделал большой глоток. Горло обожгло — и это было приятно. — И разбуди начальника порта, — бросил он через плечо. — Скажи, завтра я жду партию «товара». Усиленную. Траур закончился. — Траур? Честер обернулся. Посмотрел на адъютанта. На секунду в глазах мелькнуло что-то почти человеческое — усталость, горечь, одиночество. Но тут же исчезло, сожженное яростью. — Мой траур по старику Таока закончился сегодня в ту секунду, когда его внучка всадила в меня эту чертову иглу. Теперь она для меня не наследница. Не невеста. И даже не враг. Он поднял бутылку, глядя сквозь темное стекло на дрожащего адъютанта. — Она — моя война. А на войне, мальчик, нет ни поминок, ни траура. Есть только победа. Или смерть. Честер отпил еще. И тихо, почти ласково добавил: — Я не проиграю.