Where the Red Flowers Grow

“My nerves are bad tonight. Yes, bad.” — T. S. Eliot, The Waste Land

Февраль горячо и остро смердит прогорклой свернувшейся кровью, грязным месивом пыли, пороха, пота. Всё это уже было. Госпиталь. Два дня ли, два месяца ли, два года назад – не важно. Важно, что каждый февраль оседает свалявшимся серым снегом на дне желудка и подступает к горлу. Джеффри, привыкшего вроде бы к смерти, тошнит от обилия крови, от сладкого, липкого запаха. Стенания, вопли, протяжные черствые хрипы и гомон, и говор, и грохот сливаются в хор. Джеффри не ждет, когда его вывернет прямо на пол – он выбирается прочь из палатки, спотыкаясь и падая в розово-красную слякоть. Джеффри не успевает даже понять, что минуты спустя полевой госпиталь вместе с парой десятков раненых и врачей сравняет с землей один минометный обстрел. Зарево в темном небе сожгло сетчатку, отпечатавшись в треснувшем разуме звоном и острыми криками-спицами. Лицами. Пальцами, скребущими мерзлую землю. Иногда по ночам, в тишине Джеффри сам себе признается, что морфин – он не только от боли. Чтобы спать без снов, провалиться в немую и черную пустоту, а не скользить между явью и бредом, как тогда, на снегу, отброшенный взрывом подальше от полыхающей туши левиафана с тонкими рыбьими косточками распорок и сотней пылающих душ в бездонном брезентовом чреве. Черные язвы пожара и смутные линии тел к утру занесло белым-белым. Дальше была нескончаемая череда рациональных попыток просто сойти в могилу. Джеффри не мог позволить списать себя со счетов раньше самого августа в Амьене, в тайне надеясь, что каждая новая битва станет последней. По неизвестной иронии эта последняя битва так и не наставала, все продлевая и продлевая бренное существование, а вернувшись с войны раньше срока он обнаружил Стражу и Лондон в страшном раздрае, давшем хотя бы на время причину слегка задержаться. Эпидемия привела падальщиков к их порогу, так что в его отсутствие найм новых рекрутов вышел из-под контроля, в миг наводнив ряды новичками без знаний и опыта, но ведомых потерей и гневом, и жаждой вычистить как можно больше заразы с улиц Ист-Энда. Страже нужна структура, а значит Джеффри внезапно находит себе настоящую цель и применение знаний и навыков, коими Франция щедро его наградила. Где-то внутри он еще надеялся, что за углом его поджидает смерть, но каждый раз проносило. Каждый раз Джеффри встречал рассвет с новым чернильным пятном где-то на линии от запястья до локтя. Сливаясь в созвездия, точки одна за одной набухали, словно пытались проклюнуться красным бутоном прочь из истерзанной вены. Повезло или не повезло встретить Рида – Джеффри ещё до конца не решил, но одолеть чудовище было бы славой, а не одолеть – не менее славной смертью. Идя на (само)убийство, последней волей в письме он оставляет лишь просьбу похоронить его рядом с наставником, а не в братской могиле. Доктор кажется честным, может быть, даже порядочным, чтобы не избавляться от трупа любым из безнравственных методов. Оглушенный и сбитый с толку мерцанием ламп и вспышек, Джеффри не успевает ни дернуться, ни закрыться. Кровавые когти сминают шейный платок, и ворот рубашки трещит под алым напором. Больно. По-настоящему больно. Пронзительно близко. Так, как давно не бывало. Насквозь, что нет даже сил оттолкнуть, а ноги подкашиваются. Сопротивляться бессмысленно: доктор слишком крепко держит клыками за горло, и Джеффри смыкает ресницы – неожиданно влажные – переставая дышать. «И это – всё?», – мелькает шальная мысль. Кровь его – маслянистая горечь бензина. Ее слишком мало, чтобы питать мотор. Джеффри обрушивается на пол, стоит Риду так же внезапно ослабить хватку. Охотник выглядит очень нелепо, может быть, даже жалко, пытаясь подняться на ослабевших коленях, но, зажимая кровоточащую рану оторванным краем рубашки, Джеффри МакКаллум хватается снова за меч. Кровь заливает сорочку до пояса, липнет горячим пятном ко вспотевшему боку. Доктор стоит неподвижно и смотрит. Чуть завороженно, или почти восхищенно, кривя в животном оскале испачканный красным рот. Он тоже изранен, тоже почти на пределе, ещё немного – и оборвется не-жизнь, перечеркнутая серебром. Слишком много их крови смешалось в бою с орихалковой пылью и грязью на дощатом полу. Больше охотник почти ничего не помнит. Только глухой отголосок режущей боли, оплетшей всё тело, словно сдавившей коконом. Лязги металла, стенания рвущейся ткани, и голос, и голос, и голос, зовущий по имени, голос вторящий, словно молитву на четках, воззвание к разуму или его остаткам. «Радуйся, радуйся, Дева Мария, радуйся», – шепчет Джеффри почти вдохновенно в ответ. – «Молись о нас, грешных, и радуйся, радуйся, радуйся. Ныне и в час смерти нашей – радуйся». Джеффри не мёртв. Джеффри – здесь и сейчас, тяжело размыкает опухшие тёмные веки. Ртутно-холодная тяжесть бежит по артериям к каждой из клеток тела. Вместо рая и ада облущенный свод потолка. Джеффри не понимает, откуда он взялся и как так вышло. Дева Мария осталась глуха к его глупым молитвам. Зато их услышал дьявол, но почему-то у дьявола мягкие пальцы и чуть сконфуженный вид. – Не вставайте, – ладонь и знакомый голос давят Джеффри на грудь. У него в груди шторм – соленый и горький, как море, такой же пьянящий. Джеффри и раньше совсем не любил врачей. Что до вампиров, то он ненавидит вампиров. Неистово, до исступления, с силой, которой доктор даже завидует. Гребаный доктор Джонатан, мать его, Рид в своей оскверненной алыми пятнами белой стерильности, затхлости, пыльности. Джеффри хотел бы весьма непристойно выругаться, только в горле у Джеффри нож. Он надрезает трахею, скользя вниз на выдохе, и поднимается вновь, словно маятник. Как метроном. Боль играет отрывистый долгий аккорд на истерзанной плоти, и все же не может его удержать в постели. И это почти занимательно: он человеческая шелуха, движимая морфином и ненавистью – что-то внутри него отказывается умирать вместе с телом и держит его на ногах. – Прежде, чем совершите глупость, позвольте заметить, что швы разойдутся, и вы истечете кровью. Раньше, чем вы доберетесь до холла, – советует доктор. Джеффри стекает по стенке на пол, его тошнит сразу же после двух или трех шагов. Слишком нелепо вышло – остаться в живых ещё раз, когда точно рассчитывал сдохнуть. Рид, чертыхаясь, садится рядом и ловит охотника за руку, чтобы вытащить из предплечья иглу от разорванной капельницы. И коснуться руками следов от других инъекций. – Джеффри… – Отъебись! Что ты знаешь?! – рявкает Джеффри перед тем, как, наконец, проблеваться в учтиво подставленный таз. – Знаю, что в нас больше общего, чем вы готовы признаться, – спокойно парирует доктор без осуждения в голосе. Поднять на него глаза совершенно немыслимо. Джеффри вдруг понимает, что он не в палате, и все это время спал на кушетке Рида. Они оба не выбирали собственной участи, но им теперь извлекать из нее все что можно. Доктор уже догадался, не нужно даже способностей. Четыре года он видел все то же самое, только другими глазами. Как мысли, и страхи, и память вонзаются в разум, грозясь разорвать на части, на горсти, на кости вчерашних друзей, торчащие из-под снега обугленным остовом. Тьма в расширенном мертвом зрачке мутнеет немым упреком к живому, затягивает. Чтобы победить самые тяжкие страдания, есть два средства: опиум и работа. Ни то, ни другое не помогло. И вот теперь Джеффри МакКаллум приходит в Пемброук за новым лекарством от этой невыносимой жизни, только доктор, кажется, не продает подобных лекарств. Рид не хочет и не хотел, и вместо убийства спасает никчемную жизнь охотника снова – заставляя, хоть и невольно, нести его ношу дальше, ибо забыться сном беспробудных в сырой могиле – в высшей степени эгоизм. Дышать глубоко со стянутой грудью и шеей почти мучительно, но Джеффри не позволяет доктору сделать себе инъекцию, чтобы ослабить боль. Наркотическое забытье было бы слишком некстати в логове монстра, и Джеффри не может позволить себе потерять бдительность ни на минуту даже такой ценой. – Вы боитесь, что я так близко? – безжизненный голос походит на шелест опалой листвы. Джеффри боится его, но не страхом смерти, а страхом того, что Рид мог бы сделать с живым. Милосердие от упыря бередит ему душу, впиваясь еще одной острой иглой сомнений: доктору незачем оставлять в живых такого врага как МакКаллум. Впрочем, Рид четко обозначает не чистоту намерений. МакКаллум прощается скомкано, ближе к рассвету, когда, наконец, появляются силы встать и идти. Бинты обнимают большую часть его тела, но всё это мелочи, доктор не смеет задерживать, в знак доброй воли расставшись с одной из своих рубашек – чуть тесноватой охотнику где-то в плечах. Разве что просит хотя бы подумать о предложении. И, вопреки ожиданиям, Джеффри приходит. Без объявлений войны влезает в окно кабинета, впуская в задушенный воздух свежесть озона и тонкий бензиновый флёр. С темных волос бежит дождевая вода, и Джеффри, промокший до нитки, продрогший насквозь, снимает рубашку, пытаясь казаться обычным так же, как это делает Рид, предлагая ромашковый чай панацеей от всех проблем. Сладкий запах взметается, змейкой стелется, вяжет руки и под собой погребает смрад медикаментов и крови, и смерти. Всё на секунду становится проще. Грудь в синяках и шрамах – полотно в духе авангардизма, замирает под первым касанием, когда доктор один за другим снимает свои же швы. Джеффри кривится собственным мрачным мыслям, что вот он уже подпустил упыря слишком близко к телу, а доктор, давно обошедший любые границы защиты, касается шеи холодными длинными пальцами там, где под слоем бинтов тлеет след от его укуса карминовым углем. Недоверие и неприязнь врезаются в ребра, будто лезвия в каждом вдохе, в каждом глотке, взгляде, жесте, неровном одергивании. Когда от неверного, слишком резкого звука или движения Джеффри сшибает чашку, и та печально катится по полу, подпрыгивая на сколовшейся ручке. В маленьком чайничке Рида известковая накипь, белый кальциевый налёт – забивает вены и поры, становится коркой на альвеолах. Рид называет Джефри отравой, рыбной костью, засевшей там, где дыханье должно быть легким, потому что охотник упрям, хоть и не от глупости. Джеффри молчит. Впрочем, когда один джентльмен даст другому в морду – достаточно красноречиво, чтобы понять без слов. Из всех языков, этим Джеффри владеет почти безупречно. Рука у ирландца тяжелая, нос заживёт нескоро, оставив время продумать новую тактику, раз уж теперь они в одной лодке, гребут, каждый к своему берегу против течения. Увы, и в последующей битве погибнуть тоже не удается, только теперь плечом к плечу, а не друг против друга. Джеффри клянется, что доктор умрет не иначе, чем от его руки. Рид обещает, что Джеффри убьет зависимость. Сгноит его разум, погубит тело и выжжет душу. Джеффри чуть улыбается слабо, беспомощно, морщась от смрада лондонских сточных вод. На лице у него ни кровинки, только губы болезненно алые. Ничего страшного, – тихо смеется охотник, мол, – пусть убивает. Смешно, потому что два гребаных наркомана – не рыцаря, не паладина – спасали Лондон от тысячелетнего зла. И спасли. А теперь сбывается каждое слово доктора – Джеффри медленно и неслышно ссыпается в прах и песок сквозь белые складки простыни, пахнущей хлоркой, железом и хрустким крахмалом. Джеффри весь – пепелище сожженного человека среди бескрайних заснеженных дюн, еле дышащий после сотни попыток похоронить себя под невесомым слоем белого-белого порошка. Сердце МакКаллума бьется ровно и медленно, словно во всем этом нет ничего ненормального. Джеффри уже не бросает короткие взгляды на доктора – просто решительно не боится. Впрочем, верить вампиру – конкретному, этому – стало губительной слабостью. Рид не убьет его, не посмеет, не найдет ни одной причины. Рид приносит охотнику теплое молоко, потому что ему, давно позабывшему, как это – быть человеком, так кажется правильным и неизменно важным. Доктор не знает, что Джеффри в тот вечер уехал бы с ним, не раздумывая. Прыгнул бы в поезд – или под поезд – не спрашивая направления. Близко к морю, где воздух чище, а ночи – теплее, он прожил бы долгую жизнь и почтенную старость, медленно рассыпаясь в пепел и соль на глазах у доктора. Вместо этого Джеффри МакКаллум сидит на больничной койке и пьет принесенное доктором молоко, растворяя в нем без остатка всю свою жесткость и хрупкость. Фиолетово-синие губы тянутся в блаженной улыбке мученика. Взгляд обретает доселе невиданный мягкий оттенок усталости сквозь лихорадочный блеск затуманенных глаз. Комок агонизирующей плоти, вкупе со всеми слабостями и отпущенным самоконтролем, Джеффри как никогда сильнее похож на обычного смертного. Рид, едва отыскавший место на израненном предплечье для новой инъекции успокоительного, подавляет в себе желание перед уходом коротко поцеловать его в лоб на прощание, ибо боится лишь быть неправильно понятым. Когда доктор уходит, оставив восход за окном, МакКаллуму больше не на кого надеяться. Джеффри не спит. Точнее, не по-настоящему. Тонкое и слишком поверхностное лихорадочное состояние, полумеру, где тело лежит в паре дюймов под ним, а сознание словно подвешено над его кожей нельзя назвать сном. Как нерастаявший сахар на дне чашки, как пальто сползшее с одного плеча без надежды поправить или скинуть его окончательно – начавшееся и застывшее посредине, между покоем и бодрствованием, но в обоих сразу, так что и чувствуется дважды – в теле и рядом с ним. Холодно. Не как воздух в палате, а глубже, немее, почти первородное и абсолютное прикосновение льда к его обнаженным пяткам. Если слишком долго стоять по колено в плотном снегу, то ботинки пропитываются насквозь, и ступни коченеют, врастая в мерзлую землю, так что не пошевелить, даже не понять, где они заканчиваются. Холод карабкается от кончиков пальцев вверх, не притупляя, но сохраняя боль, затачивая ее острыми краями льда. В нем есть что-то знакомое: в его весе, в его молчании, в том, как собственные очертания размывались на поле среди разбросанных тряпичных кукол, и если бы он отпустил сознание, то уже не проснулся. Руки сводит. Сперва похоже на зуд, но намного хуже – намного глубже, чем можно достать пальцами, слишком точно, чтобы проигнорировать. Ощущение движется вдоль обратной поверхности кожи предплечий, где пролегают вены, хрупкие и разрушенные. Не боль – но движение. Медленное, и уверенное, будто торящее путь до его локтей. Руки дергаются, но он не может ими пошевелить, не может поднять, не может даже увидеть. Он знает – он знает, что если посмотрит, то кожа разойдется как рыхлая влажная почва, и бледные слепые корни выступят на поверхность. Он попытался бы вырвать каждый побег ногтями, но тело не подчиняется. Холод держит его за лодыжки. Движение продолжается, терпеливое, оно захватывает, словно укореняется в нем, используя плоть чтобы расти и питаться. И где-то там, между паникой и попыткой ее сдержать – коллапсируют легкие. Не вдохнуть. Джеффри пытается, но воздух отказывается заполнить собой пространство в его груди. Ребра вздымаются мелко и бесполезно, снова, и снова, и снова, но ничего. Ему не хватает не кислорода, а разрешения просто дышать, словно что-то осело на грудной клетке тяжестью, прижимая, стискивая, не позволяя вырваться, высвободиться. Вдохнуть. Давления недостаточно, чтобы сломать, раздавить, но достаточно, чтобы отказать ему даже в глотке воздуха, словно чья-то ладонь давит, словно пальцы сомкнулись на горле, словно чужая воля держит его на месте, словно что-то из темноты нашло его, и теперь не спрятаться, не убежать. Страх приходит незамедлительным и абсолютным, не осознанным, но инстинктивным: бороться, повернуть голову, ослабить хватку. Горло сжимает и легкие жжет, но не от вдоха, а от его отсутствия. Как когда воздух врывается, почти непрошенным и враждебным, от порыва соленого ветра в лицо мальчишки, что задыхается первым штормом в открытом море. Джеффри было двенадцать, когда он отплыл в Ливерпуль. Шторм, разыгравшийся за бортом, упал ему в грудь, и полыхал, полыхал, полыхал. А может быть шторм появился гораздо раньше, ещё когда Карл не дрожащей рукой пристрелил его мать и отца. Нет, всё было не так. Извращенно-иначе. Карл Элдритч – вампир, он убил всю семью МакКаллумов, и опоил мальчишку своей дурной кровью, оставив того умирать. В груди у Джеффри плещется страшное слово «вечность» и Джеффри не знает, что с этим словом делать. Джеффри уже тридцать восемь, но время почти ничего не меняет. Он все тот же мальчишка, чьи легкие жжет от ненависти, от соли, от боли, от горечи, и тогда все тело сводит в конвульсии. – Доктор, ему стало хуже! – вломившись в дверь кабинета плачется дневная медсестра. Времени чуть за полдень, и доктор, проспавши едва ли четыре часа, на ходу залезает в брюки, бросаясь за медсестрой. Секунды плавятся медленно, а кожа его – горит. Горит, и обугливается, и спекается серым золистым комом, причиняя грызущую боль, пока Рид несется по коридору мимо распахнутых окон. Огромная бледная птица, он взлетает на первый этаж, дробно отстукивая каблуками туфель истертое дерево лестницы, и входит в поворот, хлопнув сломанным белым крылом льняного халата. Шторы в палате и так тяжело задернуты, но запах дыма и гари – тяжелый дух жженного мяса – не скрыть абсолютно ничем. От этой вони даже здоровым становится худо. Что до МакКаллума… вряд ли бывало хуже. Джеффри выкручивает, Джеффри сворачивает, Джеффри вытягивает, словно струну, с такой силой, что двое взрослых мужчин не могут его удержать, а доктор может. В нем силы на многих смертных мужей, и запястье МакКаллума доктор сжимает до дрожи и ломоты, ставя новую точку в вене холодной иглой. Кровь под привыкшей к насилию кожей стучит нескончаемым ритмом, прямо под пальцами доктора, вбивая сквозь подушечки и отпечатки единственное желание прекратить эту пытку для них обоих. Но Риду впервые не хочется пить, потому что он знает – нет, это выжжено на сетчатке и запечатано на зрачках сургучом – что Джеффри МакКаллум весь сплошь маслянистый яд или гребаный ад, в который доктор ввязался, решив раз за разом спасать его жизнь. Смерть и вечность. Аверс и реверс монеты, но доктор не может купить ничего, ибо платить по счетам далеко не ему. – Ваша боль имеет над вами огромную власть, – говорит он намного позже, когда средство, наконец, начинает действовать. Доктор сидит одиноко на стуле в темном углу, кулаком подпирая щеку, едва не проваливаясь в дремоту. Отделенный от койки струнами мутного света, не решается вторгнуться ближе, в чужую агонию – медленную, как горящее масло в лампадке. Джеффри – фитиль, и осталось совсем немного. Тронь его неосторожно – и вовсе может погаснуть. Джеффри всего трясет. Всего – разрывает на части, и поэтому он лежит на кровати, как можно теснее поджав колени к груди, свернувшись в тугой клубок, окованный жаром, слепленный черной смолой. Синюшные пальцы скребут выбритый висок, забираются в сальные волосы, пропускают насквозь и тянут – не сильно, чтобы не выдернуть, но немного отвлечь себя: болью от боли. Чтобы хоть ненадолго вынырнуть, выдохнуть целиком, а не часто-часто, судорожными глотками песка в пересохшие губы. Сквозь лихорадку Джеффри должен набраться сил и задать всего лишь один вопрос полусонному силуэту, тяжело различимому в полосах душной тени: – Как можешь ты быть так добр к своему убийце, и идти на любые жертвы, зная, что это тебе не поможет?.. – что револьвер не опустится или серебряный меч не дрогнет. Каждый новый-очередной вторник Джеффри не-мог-не-хотел-не-умел задать этот вопрос, обещая всё то, чем окончится их Охота. Рид – один из зверей, на которых ведется травля. Он, черт возьми, убивает людей, и наступит тот день, когда пользы от доктора станет гораздо меньше, чем можно стерпеть и закрыть глаза. Когда останется только один вампир, и Джеффри придётся. – Просто не могу иначе, – устало пожимает плечами Рид, и, пожалуй, не лжет. У него гудит голова и чешутся заживающие ожоги, но это даже не близко к пределу, у которого делятся откровениями в ответ. Доктор осознает последствия – и всегда сознавал, идя на эту сделку в здравом уме и твердой памяти, и факт того, что совесть МакКаллума не замучает, доктора не печалит. Никогда не считая тех, кто случался под руку в глухих переулках и темных аллеях, так и так не сложно прикинуть, что число их уже двузначно. Суд отправил бы Рида на казнь, реши он сдаться Короне, так что Джеффри МакКаллум сделает всем одолжение, спасая не то, чтобы Джонатана от правосудия, сколь правосудие от него. Быстрая смерть без долгих прощаний, слёз и ненужной огласки. Поэтому он старательно делает вид, что удерживается от желания встать и уйти, забыться дотемна беспробудным сном, а не душит в себе сострадание и вину. Что-то внутри у доктора ноет сильнее ожогов, будто нарыв, возникший вокруг занозы – опухший, сочащийся гноем и слабой терпимой болью, если слегка надавить. Но и вытащить, вычистить рану немыслимо. Почти как поддаться желанию плюнуть на гордость, сгрести за плечи охотника, крепче прижать к себе и, уткнувшись губами в висок, шептать только «Я вас вылечу» (вроде как «Я вас люблю», только это не навсегда). Агония, тихо шипя, уползает обратно в клетку, свернувшись клубком и кусая себя за хвост. Пропахшая мускусом, томная и нагая, она засыпает железной пружиной, сжимается медленно в кольца немых обещаний: «Я ещё сорвусь». Доктор её боится. Видел, как это бывает, и не хочет увидеть вновь. Не хочет увидеть Джеффри, если (когда?) тот сорвется. Полуденный свет, вязко льющийся в окна, блестит на рассыпанных бусинах липкого пота, влажном лбу и на впалых щеках охотника. Джеффри тревожно дремлет, спрятав глаза в сгибе локтя, и вряд ли сумеет отдаться кошмарам полностью, зная, что доктор всё ещё здесь, смотрит украдкой из-под полуопущенных век. То, что казалось интимным пару ночей назад днём становится неуместным, неловким, пустым, и поэтому Рид уходит, нарочито обозначая своё уважение к личным демонам громким щелчком дверного замка. Пробираясь по лестнице вверх средь неясных прямоугольников тени, доктор может думать только о том, как болит голова и свербит обожженная кожа. И как Джеффри живет с этим каждый день рука об руку: ест, спит, сражается и вселяет надежду в солдат, пряча под рукавами свидетельство собственного отчаяния. Ходит по краю. Они оба ходят, втайне от очевидных союзников держа в друзьях злейшего из врагов. Рид уверенно мог бы назвать Джеффри другом. Может, даже ближайшим из всех, потому что Джеффри, пусть и почти в бреду, уже вслух засвидетельствовал доверие. – На входе висит табличка “Животным запрещено”, – свистящим язвительным шепотом окликает доктора тьма в приоткрытой двери на втором этаже. – Ваша забота об этом подонке так сентиментальна. Доктор Суонси, при жизни весьма любезный, в посмертии стал омерзителен до тошноты. Джеффри пока ещё не наградил его пулей в лицо, потому что подозревал страховку. Эдгар слишком умен, или слишком труслив, чтобы предпринимать спекуляции или шантаж. Он прекрасно знает: случись утечка, даже самый простой слух – Рид достанет его под землей, и молчание администратора красноречиво обозначает условия. Это должно было произойти. Суонси достаточно долго и очень старательно игнорировал факт, что его создатель водит странную дружбу с врагом их вида. Дистанцировался в дальнем крыле по вторникам, когда самая сладкая цель для всего Аскалона находилась всего лишь на вытянутой руке. Но ожидать от Суонси молчания, когда в стационар больницы – его больницы – притащат охотника, ставшего личной вендеттой… Вопиющая смелость. – Вы не войдёте в эту палату, Эдгар, – спокойно парирует Рид. – Он убил меня, Джонатан, – шепот Суонси перерастает в шипение. Горькое, полное желчи и ненависти. Джеффри пытал его – Джонатан помнит об этом. Но и прекрасно помнит, за что. – Человек в вас умер гораздо раньше. Доктор Джонатан Рид срывается тем же вечером. Раны отчаянно воют о голоде – злом и неистовом, полном бессилия. Если на пару секунд представить, будто ему удастся вылечить Джеффри, меньшей болью дается ещё один шаг или два. Скоро на одного наркомана в Лондоне станет меньше. И тогда, возможно, доктор умрет от тоски. Кровь приносит ему облегчение – не эйфорию. Не чувство власти и мощи, а лишь передышку, наполненную сожалением. Воля его слаба, его дух – слабее, так что звериная жажда вступает в свои права. Без пропитания тело становится пыткой, медленно тихо съедая себя изнутри, выжимая все мускулы, каждую каплю крови, лишь бы продолжить свой ненасытный цикл. Доктор заложник сердца, уставшего биться, но так упрямо стучавшего каждый глухой удар. Остановить его Джонатан пробовал тщетное множество раз, и все же цена забвения оказалась не по карману. Его кошелек тяжел, но нечего предложить лодочнику. Часть утешения можно найти лишь в том, что Джеффри его понимает. Он никогда не пробовал крови, но знает жажду. Прямо сейчас он испытывает тот же голод и ту же тягу сорваться, отдаться безумию, лишь бы не чувствовать боли, и каждая клетка тела воет на разный лад, заглушая глас здравого смысла. Общество заклеймило таких как он – опасно-зависимых – тех, кто с войны на войну вернулся домой сражаться, держаться, пытаться стать снова нормальным, но более не побеждать. Все что выше его запястий в лучшем случае вызовет жалость у среднего обывателя, впрочем, это не лучше худшего. Если бы люди вокруг них узнали, кто (что?) они оба на самом деле, то рядом останется только звенящая пустота. Правда убьет их. Ложь тоже убьет, но намного медленнее. Сквозь железную дисциплину и жесткую субординацию, Стража – почти семья, но лишенная мягкости. Осиротевший в двенадцать, Джеффри построил вокруг суррогат из лояльности и фанатичной веры, сделав себя заложником собственной роли. Даже такая семья могла бы принять и простить его, и научиться жить с его горькими шрамами, если бы он попросил. Принял помощь и сострадание. Но МакКаллум не человек – он идея. Слабость разъест его образ и втопчет в грязь, и поэтому Джеффри не говорит своим людям – даже ближайшим – что с ним не так, избегает медика. Пропасть растет, как рана, края корродируют. У него есть неделя придумать что лгать им по возвращении. Все что угодно лишь бы не дать понять, как сильно он кровоточит. Ради бесстрашного лидера Привена верные псы сейчас рвутся перевернуть весь остров, чтобы найти если не живого, то труп или след, или (точно) виновного в этом. Но Джеффри не хочет быть найденным. Они бы вломились сюда не с цветами, а с патрулем и двумя часовыми у двери его палаты. И госпиталь жил бы в осаде, нет, Джеффри жил бы в осаде, зная, что те, кого он вдохновлял на битву, увидят-узнают все постыдные слабости, особенно ту, которая Джонатан Рид. С ним все намного проще: вначале Рид был никем. Инструментом его падения. Связанный врачебной тайной, он создавал уравнение двух постоянных: ни случайных свидетелей, ни фармацевтов – только доктор, что поставляет ему информацию и героин. Джеффри не нужно лгать ему, недоговаривать, прятаться. И не нужно быть кем-то другим, потому что у доктора нет осуждений и жалости ко всем изъянам и человеческой хрупкости. С Джеффри не так все: душой и телом, если он просто сдает себя в руки вампира без страха быть сожранным. Слишком измученный и охромевший на левую ногу, он скорее проблема, чем польза в чудовищной партии доктора. Каждый день, что он дышит воздухом, а не гниет в земле теперь только заслуга Джонатана. Из неудобной тайны Рид превращается во что-то личное, близкое к уязвимости. Сквозь скорлупу его грубости и надменности, доктор видел МакКаллума без одежды, местами – без кожи, и даже насквозь, но никогда не жаждал вскрыть его до души, разобрать на атомы и на буквы, на строчки писаний и слой за слоем срезать с него секреты. Рид находит его интересным не как исследователь: Джеффри не вызывает немедленного желания препарировать и консервировать в формальдегиде свой уникальный случай. Он с быстротечностью бабочки близится к собственной гибели, но вместо булавки Джонатан лишь подставляет плечо, помогая спуститься по лестнице. Охотник всего на дюйм ниже, и он слишком обескровлен, чтобы отталкивать. Гордость его никуда не делась вместе со скверным характером, но он все еще знает, когда нужно остановиться. Вырвать себя из зависимости – это как вырвать зависимость из себя. Корни вцепились крепко в кости и плоть, и МакКаллуму кажется, будто бы все его тело сплошная открытая рана. Он раздражителен и раним, потому что теперь вместо героина зависим от Джонатана на каждом шагу и на каждом выдохе. Потому что прижимается теплым боком к мраморно-стылой груди вампира, в сотый раз предавая все, во что верил. На каждом шагу. С каждым выдохом. Утром третьего дня ломка сходит на нет, оставляя расколотым тело на смятой постели. Доктор сшивал его по частям, но теперь швы пора снимать, чтобы не загноились. Если достаточно крепко сжимать зубы, то все равно не поможет. Боль никуда не денется – опиум больше не средство. Та ерунда, что Рид продолжает колоть ему, лишь облегчает работу пинцету и скальпелю. Руки у доктора твердые, точные, он работает более чем осторожно, одну за одной доставая грубые нитки. В другой жизни важно было бы не потерять лицо, но Джеффри больно, черт подери, так больно, что хочется заорать или сдуру зубами вцепиться в ребро ладони, сдирая до мяса кожу. Но Джеффри лишь тихо шипит, а не хнычет, сжимая и комкая в пальцах потрепанный край пижамы. Он – скорлупа без яйца: только кожа и воздух внутри у него и снаружи. Ярость его вдруг становится резко-бессильной, задушенной и оглушенной. Беглый растерянный взгляд слепо скачет по гладким зеркальным поверхностям острых стальных инструментов, будто бы это Рид – вырезал, вычистил, выкачал самое ценное. Джеффри хотел бы вцепиться в него руками и вмазать в стену, крича, повторяя: «Отдай мне меня! Верни, что забрал, обратно!», но понимает, что сам себе вынул душу. Лучше бы доктор убил его, чем потакал и спонсировал (то есть, тоже убил, но намного медленнее). Рид не последний и точно не первый дьявол, которому он продался. Джеффри бездарно растратил всего себя как монету: на аверсе смерть, и на реверсе тоже. Он уже не уверен, сможет ли гарантировать каждый из пунктов сделки.