На кухне твёрдые ножи

Несмотря на внешнюю суровость и военную выправку, было в майоре Мешкове нечто педиковатое, мягкое. Вроде виски седые, челюсть квадратная, плечи — как сервант в пиджаке. Не человек, а Майор. Но за этим зыбко сквозило иное, женственное, истеричное. Возможно, скрытая интеллигентность, думал Егор. Наверняка ведь читал Достоевского — вот и ведет себя как Порфирий Петрович. Спрашивает вкрадчиво, лукавит, говорит больше подследственного (что не трудно, Егор-то, в отличии от Босса с Куртом, молчит). А глаза упоенные, дикие, слова все какие-то… с пришепетыванием, с недобрым намеком. «Молодой человек не утомился? Может, сухариков желает? Нет? Ну, значит, попозже захочет…» И улыбается. Вроде как совсем он не страшный, только безумный слегка. Это потому что работа тяжелая. Егор молчит. Он всё время молчит, по четыре, шесть, восемь часов, пока Мешков перед ним распинается: то рассказывает, как Босс всех заложил и подписал обязательство впредь не иметь дела с антисоветчиками — разумный поступок! То как Васина били, но не здесь, в отделении не бьют — вывели за трансформатор, и он тоже проявил похвальное благоразумие. То как Рябинов трижды за допрос терял сознание — слабое сердце, конечно, беда, но степной воздух, говорят, помогает… Как и радиация в малых дозах. Но в малых! Егору ли это не знать? Из-за последствий облучения у матери родиться с гидроцефалией — должно быть, ужасно неприятно, даже как-то обидно… Кстати, эти странные приступы рвоты прошли, животик не болит? Может, всё-таки чаю, сладкого, а? Для поддержания глюкозы?.. Егор мотает головой, и майор продолжает говорить, мерно и как будто больше для себя, что есть ещё такой юноша Олег, также, по некоторым данным, связанный с их группировкой. Его пока не вызывали, однако, если это потребуется… И уж вряд ли он будет геройствовать... Егор сжимает кулаки и смотрит на отражение своего подростково-круглого и вовсе не геройского лица в слоистом желтом столе. У самого края слева на лаке процарапан пацифик. Но майор об этом не знает. Он вообще ничего не знает. — А кто такой Килгор Траут, мы пока, к сожалению, не установили — методы несовершенны, сам понимаешь… — он расхаживает по комнате, сцепив за спиной красные отечные пальцы. И Егор впервые смеется. Значит, просто педиковатость, без интеллигентности. — Это я! Майор резко поворачивается на каблуках, пытаясь выразить удивление всем телом, как актер японского театра. — Это я, — хохочет Егор, — это всё тоже я. Джа, и Дохлый… И Дохлая Таня… Как они не понимают, что можно просто взять и от балды подписать на кассетном вкладыше, будто тебя несметное множество (а Кузьма — второе целое множество). Как они вообще могут настолько не понимать… И Егор глупо, неудержимо смеется, чувствуя, как в крови закипает веселая обреченность. Вот и всё. Майор тоже хохочет — радостно, даже слишком, с захлипом, — а потом вдруг грохается напротив Егора, и приблизив лицо с ветчинными капиллярами глаз, выпевает, вышептывает: — Это же очень опасно, Игорек, понимаешь? Это шизофрения! Расщепление личности. Раньше еще говорили одержание бесами, но ты же у нас атеист, Игорек? Или нет?.. — Что? — морщится Егор, не ожидавший такого юродства. — Но тебе помогут! — мученически сияет майор. — Это лечится, это всё очень быстро… — он делает вид, что ищет какой-то конкретный лист среди расползшихся бумаг, но тут же бросает затею. — Аминазином всех бесов из тебя поизгонят… вот и поговорим с тобой нормально… С тобою одним. Тюрьма тоже исправляет человека, приводит, знаешь ли, к цельности… Но ты такой, — он показывает руками нечто вроде фарфоровой кошки, — деликатный. Будешь там девочка… Девочка-Леточка… — А что вы хотите-то? — обрывает Егор. Ему и правда почти интересно. Майор выпрямляется, и будто щелкнули переключателем, говорит уже без кривляний: — Аксенов где? Бабенко сказал, у тебя «Остров Крым» в самиздате. — Так вы ж искали, — усмехается Егор, вспомнив перерытую комнату. — Так не нашли же. — Ну, могу показать. Хоть сегодня. — Давай, а то заманало, если честно, уже с вами… — майор закуривает и жадно затягивается. — Доказательства нужны, понимаешь? Егор понимает. В частности, что от перспективы оказаться наедине в квартире с подследственным у майора руки пляшут и вибрируют кончики ушей. Хотя, возможно, это профессиональный восторг.

***

Задав местным бабкам повод для разговоров на полгода вперед, черная волга останавливается напротив подъезда. Егор улыбается, открывая хлипкую дверь квартиры и чувствуя спиной нечто вроде отдельной гравитации от ничего не подозревающего пока солдафона. Записку («Кончаю с собой под давлением майора Мешкова Владимира Васильевича») он заготовил еще с утра, красивым почерком поперек на линованной бумаге, и положил на своем столе поверх гуашевых Лениных для работы и коллажа с котятами для Кузьмы. Теперь осталось только, пока майор будет азартно и бесплодно рыться в якобы тайном отделении шкафа, приставить лезвие к венам и распороть всю руку одним движением от запястья до локтя.