The darkness in me

Лондон, 1932 год

Дыра. Так Том называл это место про себя. Иногда вслух, но только тогда, когда миссис Браун была слишком далеко, чтобы услышать. Приют святой Марии был помойкой, выгребной ямой, куда никому не нужные и всеми забытые дети попадали, как мусор в общую яму. Том стал одним из таких. Он не помнил, как оказался здесь. Слишком маленький, слишком злой, слишком странный - так, наверное, описывали его в бумагах, которые миссис Браун подшивала в старую, потрёпанную папку. Но Том знал правду: он оказался здесь, потому что мир был жесток, а он ещё не научился быть жестче. Но он учился. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду он учился.

***

Том был странным ребёнком. Относительно остальных. Со слов остальных. Дети сторонились его, шепотом называли «проклятым», «монстром», иногда громче, когда между ними было безопасное, по их мнению, расстояние. Том уже перестал обижаться. Обида была для слабых, для тех, кто плачет в подушку и молит Бога о чуде. Том не верил в чудеса. Он верил в силу. Ему теперь хватало взгляда. Пристального, немного прищуренного, который заставляла даже самых смелых сжиматься в комок. Достаточно было посмотреть - и все замолкали, отводили глаза, отступали на шаг. Он считал это правильным. Бояться его - это правильно. Потому что страх - это власть, а власть - это единственное, что имело значение в этом грязном, промозглом месте, где каждый хотел урвать кусок побольше и посытнее. Том изучил каждого. Слабости, страхи, болевые точки — всё было у него как на ладони. Билли Харрис, здоровый парень на два года старше, боялся темноты и закрытых пространств, хотя строил из себя громилу. Дженни Майерс, та, что командовала младшими, падала в истерику при виде пауков. Маленький Сэмми, которого все обижали, плакал по ночам, когда думал, что никто не слышит. Том всё слышал. Всё видел. Всё запоминал. Он был уверен, не просто уверен, он знал, что скоро выберется отсюда. Не сбежит, нет. Выберется. Выйдет через главную дверь, с папкой документов в руках, под взглядами миссис Браун, которая наконец-то улыбнётся ему - не фальшиво, не дежурно, а с облегчением, что этот жуткий ребёнок наконец покидает её приют. И тогда он вспомнит каждого. Каждого, кто дразнил его «бесенком» и «выродком». Каждого, кто толкал в коридоре, когда никто не видел. Каждого, кто отворачивался, когда он подходил к очереди на обеде. Он запомнил всех. И однажды он вернётся. Не за тем, чтобы обнять. Но пока он был здесь. И здесь совершенно точно была дыра.

***

Одним из холодных зимних вечеров миссис Браун вернулась не одна, за руку с ней шел небольшого возраста мальчик, на вид одногодка Риддла, но выглядел он так, будто его принесли с небес на бархатной подушке и случайно уронили в эту грязь. Он был ангелом. Низвергнутым сюда за страшный грех или за то, что кто-то с небес ошибся адресом. Нежные светлые локоны, отросшие до плеч, хаотично вились вокруг лица, их только что трепал ветер со снегом. Яркие голубые глаза, такие яркие, что в можно было разглядеть небо, испуганно бегали по сторонам, останавливаясь на облезлых стенах, на грязных половиках и силуэтах других детей. Кожа мальчика была чистая, белая, почти прозрачная - казалась фарфоровой. Такой не место в этом приюте, где отопление работало через раз, а горячая вода была роскошью. Как позже объявила миссис Браун, звали это чудо Лини Люмьер. Том мысленно усмехнулся. Свет в дыре. Какая ирония. Он сразу понял: этот мальчик не выживет здесь. Слишком красивый, слишком чистый, слишком другой. Среди Мэрри, Томми и Фредов он был хрустальной вазой в куче битого стекла. Но что-то в этом мальчике было… не так. Том не мог сразу понять, что именно. Какой-то внутренний стержень, который не прогнулся под тяжестью нового места. Или может быть просто глупость — та безотчётная детская глупость, которая заставляет улыбаться, когда нужно плакать. — Дети! С сегодняшнего дня вас станет на одного больше. Знакомьтесь - Лини Люмьер. Дружите, общайтесь и не обижайте лишний раз, — устало прикрикнула миссис Браун, снимая с мальчика тонкую курточку и подталкивая его в сторону гостиной. Дети молчали. Это молчание было тяжелее любого шума. Том видел, как девочки переглянулись, как мальчишки постарше оскалились - предвкушающе, как коты перед мышью. Лини стоял посреди гостиной, глупо хлопая длинными ресницами, и метался взглядом по комнате, не зная, за кого зацепиться и к кому можно подойти. Его руки висели вдоль тела, пальцы нервно теребили край старого свитера - явно не его, великоватого, с чужого плеча. Том наблюдал из своего угла. Издалека, со стороны. Как всегда. Заметив его, единственного, кто сидел отдельно от остальных, в самом конце комнаты, под окном, прижавшись к горячей батарее, Лини нерешительно сделал шаг. Потом другой. Потом, собрав всю свою детскую смелость, подошёл почти вплотную. — Привет, — сказал он так тихо, что Том едва услышал. — Я Лини. Мальчик неловко улыбнулся. Улыбка была робкой, но искренней. Том поднял на него скучающий взгляд. Не спеша, демонстративно - как взрослый, которому мешают. Прикрыл старую книгу ладонью. Лини под этим взглядом замялся, переступил с ноги на ногу. От давящей тишины он нервно рассмеялся. — А-аах… прости, ты уже слышал, наверное… — Он замолчал, опустил растерянные глаза на носки своих разношенных ботинок. Помолчал. Потом снова поднял взгляд, на этот раз более прямой, почти отчаянный. — Я мешаю? Том изучал его несколько секунд. Вблизи мальчик стал ещё красивее - будто кто-то специально выписал каждую черту его лица с особой тщательностью: высокие скулы,чуть пухлые губы, немного вздёрнутый нос. И эти глаза - ярко-голубые, как кусочек летнего неба, вставленный в серую раму приютской реальности. Такой не выживет, повторил про себя Том. Задавит своё сияние. Или задавят другие. Но Лини всё ещё смотрел на него. Ждал. Не отводил взгляд, как это делали другие дети. И от этого Тому стало… странно. Непривычно. Раздражающе. — Том, — наконец произнёс он. — Том Риддл. И снова уткнулся в книгу, делая вид, что читает. Но читать он не мог, слова расплывались, потому что в голове крутился образ этого светловолосого дурачка, который, вместо того чтобы бежать от Тома, как все остальные, подошёл сам. Лини же радостно, слишком радостно для ребёнка, которого только что бросили в приют, сел рядом. Устроился на холодном полу, подобрав колени к груди, прижался спиной к батарее. И закрыл глаза. — Здесь тепло… — сказал он почти умиротворённо, с таким блаженством, будто нашёл райское место в самом сердце ада. — Почему ты сидишь здесь один? — спросил Лини, не открывая глаз. — Советую тебе держаться от меня подальше, если собираешься здесь жить дальше, — резко оборвал его Том. — А почему нельзя с тобой? — обиженно произнёс Лини, открывая глаза и оглядывая остальных детей. Те косились на них двоих — то ли со страхом, то ли с отвращением. Особенно на Тома. «Видишь? — подумал Том. — Видишь, как на меня смотрят? Ещё не поздно уйти». — Ты не глупый, — сказал он вслух, прищурившись. — Сам всё уже понял. Иди подружись с кем-нибудь другим, пока не поздно. Мне такие, как ты, не нужны. — Но я не хочу с ними! — начал он громче, чем следовало, и тут же закрыл рот обеими руками, испуганно оглядываясь, не услышал ли кто. Потом снова повернулся к Тому, и его голос снова стал тихим. — Мне здесь хорошо. Может, потому что тепло, а может, потому что с тобой… Я не буду тебе мешать, честно-честно. Клянусь. — Он поднял руку, показывая какой-то детский жест клятвы. Том закатил глаза, чтобы этот прилипчивый ангел видел, насколько это всё его раздражает. Но ничего не сказал. Не прогнал. Он уткнулся в книгу, на этот раз реально, и оставил Лини сидеть рядом. Так они и просидели весь вечер. Том читал, иногда поглядывая поверх страниц на темнеющие окна. Лини сидел тихо, почти не шевелясь, иногда переводя взгляд с Тома на других детей и обратно. Разглядывал его профиль, тёмные волосы, сжатые губы. Смотрел на него так, как верующие смотрят на иконы во время молитвы. Когда начали зажигать свет, миссис Браун объявила, что Лини будет ночевать в комнате Тома. Свободная кровать в холодной спальне ещё не прогрелась, а в остальных комнатах места не было. Лини воспринял это как подарок судьбы. — Если будешь храпеть, выгоню, — бросил Том, когда они поднимались по скрипучей лестнице. — Я не храплю, — серьёзно ответил Лини. В комнате было холодно. Том привык, он спал здесь уже три года. Лини поёжился, но ничего не сказал. Сел на край старой, продавленной кровати и уставился на Тома. Тот разбирал свою постель. Том чувствовал взгляд на своей спине. Обычно это он смотрел так, что у других бежали мурашки. А здесь… Здесь кто-то смотрел на него, но не со страхом. С обожанием. Он обернулся, резко, недовольно. — Ты не боишься? — спросил он. Вопрос прозвучал жёстче, чем Том планировал. Почти как угроза. Лини задумался. — Нет?.. — он нахмурился, как будто сам не был до конца уверен. — Нет, я думаю, нет. Я восхищаюсь. — Он встал с кровати, пересел на кровать Тома, ближе. Заглянул ему в лицо снизу вверх, щуря свои нелепые голубые глаза. — Ты выглядишь гораздо… — он снова задумался, подбирая слова — сознательнее остальных. Том на его заявление только хмыкнул. Внутри шевельнулось нечто похожее на гордость. — Потому что я особенный, — Это была констатация факта, которую никто, кроме самого Тома, не был готов признать. — Научи меня читать завтра! — вдруг выпалил Лини. Глаза загорелись — буквально, казалось, в них вспыхнула искра. — Пожалуйста, Том. Риддл растерялся. Он помолчал несколько секунд, прокручивая в голове варианты. Он мог отказать. Легко. Но… — Я вообще-то… — он запнулся, не договорив. Этот мальчик впервые за долгое время смотрит на него не как на монстра. — Ладно, научу. Лини радостно заулыбался. И в этот момент Том был готов поклясться чем угодно, мальчик светился. Не метафорически. Буквально. Или показалось? Может быть, это луна пробилась сквозь мутное окно. — Спокойной ночи, Том, — прошептал Лини, зарываясь в холодное одеяло. Том лёг на свою кровать, спиной к новому соседу. Но долго не мог уснуть. Слушал его ровное и спокойное дыхание. И думал. Тогда Тому было шесть. Лини — пять. Он сам не понял, как это стало началом. Как этот ангел, брошенный Богом в этой дыре нашёл его - единственного, кто не хотел быть найденным. С того дня они всегда были вместе. В особо холодные ночи, когда все дети спали в большом зале, сбившись в кучу в попытках согреться, Том и Лини спали в комнате Риддла. Они сбивались в один комок на кровати, потому что вдвоём было тепло. Лини прижимался к Тому спиной и засыпал мгновенно. Том лежал с открытыми глазами и слушал, как бьётся чужое сердце. Потому что Тома боялись. Все. Но Лини не был «всеми». Лини не боялся Тома. Он не понимал почему. Но это стало уже не так уж важно. Впервые за всё время у Тома появилось то, что другие дети называли «дружбой».