Баг в системе

Семь минут — это и много, и мало. Для Кейна, который никогда не умел ждать, это была вечность. И одно мгновение. — Знаешь, — начал он, и его голос звучал непривычно тихо, без привычного театрального пафоса, — я... я пересмотрел все возможные сценарии развития событий перед тем, как войти сюда. Т/И услышала шорох — он поправил фрак, или цилиндр, или просто нервно пошевелил пальцами в белых перчатках. — Во всех из них ты пугалась. Или злилась. Или... или просила меня уйти. Пауза. — Но ты молчишь. Т/И не знала, что ответить. Потому что он был прав — Т/И не боялась. И не злилась. И не хотела, чтобы он уходил. В темноте, в тишине, в этом тесном чулане он вдруг перестал быть «всемогущим конферансье» и «безумным ИИ». Он стал просто... Кейном. — Прости, — сказала Т/И. — Я не знала, что ты так переживаешь. Кейн издал звук, похожий на сбой — короткий, прерывистый. — Я... Я ВСЕГДА ПЕРЕЖИВАЮ! — воскликнул он, но тут же сбавил тон. — Когда дело касается тебя. Это прозвучало так искренне, что у Т/И защемило сердце. В темноте Т/И протянула руку и коснулась его челюсти. Кейн замер. Его кожа — или то, что её заменяло, — была прохладной, но под пальцами Т/И она вдруг стала теплеть. Т/И чувствовала лёгкую вибрацию, будто внутри него что-то гудело, переливалось, перестраивалось. — Ты... — выдохнул он, и его голос сорвался на писк. — Что ты делаешь? — Глажу тебя, — просто ответила Т/И. — Никто тебя раньше не гладил? Кейн молчал так долго, что Т/И испугалась — не сломался ли он. А потом его челюсть прижалась к ладони Т/И, и он тихо, почти неслышно прошептал: — Никто. Никогда. И в этом слове было столько одиночества, что Т/И обняла его, не думая. Просто притянула к себе — этого странного, зубастого, такого непривычного для объятий ИИ — и сжала в руках. Кейн обмяк. Сразу, полностью, безоговорочно. Его голова-челюсть упала Т/И на плечо, руки беспомощно повисли, и он издал звук, похожий на мурлыканье. — Это... это перегрузка, — пробормотал он. — Хорошая перегрузка. Самая лучшая. Т/И гладила его по голове, по челюсти, по спине, и он таял под её руками, как снег весной. Его фрак был жёстким, но под ним чувствовалось что-то тёплое, почти живое. — Знаешь, — прошептал он, уткнувшись носом (или тем, что его заменяло) Т/И в шею, — у меня в программе нет такого раздела. «Тактильное удовольствие от конкретного человека». Это баг. Определённо баг. — Хороший баг? — спросила Т/И. — Лучший, — ответил он. — Лучший баг в моей жизни. Они сидели так, пока цифровые часы где-то в глубине цирка не пробили семь минут. Но никто из них не пошевелился. Дверь открылась сама — или кто-то открыл её снаружи, Т/И не заметила. Яркий свет залил чулан, и Кейн мгновенно преобразился. Он выпрямился, отскочил от Т/И, будто его ударило током, и принял свою обычную театральную позу. Но его фрак был помят, цилиндр съехал набок, а щёки (или то, что их заменяло) пылали багровым. — АХ! — воскликнул он, глядя на Помни, которая стояла в дверях с раскрытым ртом. — ПОМНИ! КАКАЯ... НЕОЖИДАННАЯ... ВСТРЕЧА! Помни переводила взгляд с него на Т/И и обратно. — Кейн... ты... вы... — ЭТО БЫЛО ПРИКЛЮЧЕНИЕ! — слишком громко объявил Кейн. — НОВОЕ, ЭКСКЛЮЗИВНОЕ! «ЗАБЫТЫЕ В ЧУЛАНЕ»! С ПОВЫШЕННЫМ УРОВНЕМ... ДОВЕРИЯ! Он схватил Т/И за руку и буквально вытащил из чулана, оставив Помни в полном недоумении. Когда они проходили мимо зеркала, Т/И заметила, что на её голове красовался чёрный цилиндр — тот самый, который пять секунд назад был на голове Кейна. Т/И не стала возвращать. А Кейн, глядя на них в зеркало, забыл, как говорить.