о цветах, чувствах и балете

Ненавидеть легко. Нет ничего легче. А любить — труд.

Вот Клив и учился любить, забыв про все обиды. Он бы мог продолжать избивать и унижать Леона, как делал это в лицее, но месть больше не приносила удовольствия, даже наоборот заставляла его испытывать отвращение к самому себе. Он, сильный и самоуверенный, не может отпустить детские обиды. Пф, слабак. Но после десятков, сотен, тысяч подобных мыслей обязательно следовали воспоминания о разрушенной, разбитой на осколки мечте. О детском наивном желании выступать на сцене бок о бок с ним и вместе быть лучшими. Но такого варианта развития событий никогда не было и не могло быть. Первым может быть только один. И им стал Леон, спихнув Клива со своего пути. Чувство собственной беспомощности разливалось где-то глубоко внутри при любом упоминании о детстве и балете. В очередной раз прокручивая эти мысли в голове, уже статный марсеновец, а не слабенький малолетка, накрыл голову подушкой, пытаясь заглушить звуки своеобразного академического "будильника". После двух выходных, которые Клив провёл дома, играя вместе со старшим братом в приставку сутки напролёт, вставать с тёплой кроватки было слишком тяжело. Он с радостью бы вмазал тому, кто придумал это орудие пыток, замаскированное под музыкальное произведение. Да и не только он, немалая часть всех патрициев, а может и префектов, были бы не прочь навсегда заглушить утреннюю волынку. И в этом, казалось бы, абсолютном согласии, как всегда, выделился Кагер, что преспокойно просыпался ещё до официального подъёма. Быть может, он всегда был собраннее, сильнее и просто лучше Клива, и тому даже не следовало пытаться соревноваться с ним? Особенно громко прозвучавший припев наипрекраснейшей песни "Вставай, Октавия" заставил Клива окончательно проснуться и побудил к сборам на учёбу. От неизбежной встречи с Леоном в груди взорвалась буря всевозможных эмоций от злости и отчаяния до нежного трепета и чего-то, похожего на любовь. Глубоко вздохнув, он уловил в голове один-единственный здравый вопрос:"А как я, собственно говоря, докатился до жизни такой?" Услышав желанную тишину, Маккинзи хотел обратно лечь спать, — да, прямо в брюках и выглаженной рубашке, — тем более время до первой пары времени было предостаточно. Но неожиданно во входную дверь постучали. Вежливо так, тремя короткими ударами. Эти негромкие звуки сильно отличались от стука в дверь работника-полукровки, когда он приходил собирать грязную одежду и постельное бельё. Тот тарабанил своими кулачищами, чуть ли не срывая дверь с петель. И как его ещё не прогнали из Академии, столь возвышенного и благородного места? Так, вернёмся к насущным проблемам. Если это не плебей, то кто? Может, Дарси? Винсент? Они оба? Вряд ли, эти полудурки бы вошли без стука. —Клив? Ты здесь? Блять. Парень в один шаг преодолел расстояние до двери и, не дав себе времени на раздумья, распахнул её. Вспомнишь солнце — вот и лучик. На пороге стоял Кагер собственной персоной. Он, обычно являющийся синонимом слова спокойствие, сейчас прятал взгляд, явно нервничал. Пришедший был словно смущён чем-то. Клив начал осматривать его. Одежда как с иголочки, прямая, будто натянутая струна, спина, уложенные набок волосы и... маленькая веточка светло-фиолетовой сирени за левым ухом. Блять-блять-блять, что делать-то?! Жизнь не готовила его к такому развитию событий. —Доброе утро. — Леон немного успокоился, получив надежду на адекватный разговор, решил поднять глаза, и они пересеклись взглядами. Марсеновец чуть не сошёл с ума при виде этих небесно-голубых глаз. Таких проницательных, будто насквозь видевших все чувства Клива. Он не являлся ценителем живописи, но был абсолютно уверен, что нежные сиреневые цветы превосходно дополняли светлые волосы и глаза цвета ясного неба. Хотелось наблюдать эту картину вечность. В моменте Клив поймал себя на слишком долгом любовании и резко тряхнул головой. Заметив, что не он один залип на оппонента — Леон выпал из реальности ничуть не меньше, — Маккинзи вернул себе каплю уверенности. Он опёрся о дверной косяк и наиспокойнейшим тоном сказал: —Да, доброе. Вижу, тебе понравился мой подарок. —Очень понравился. — Подтвердил Кагер и, залившись яркой улыбкой, добавил: —Спасибо за такие милые цветы. Клив чуть сквозь землю не провалился, ей-богу. Подобной искренней реакции он ожидал меньше всего, а о благодарности и подумать не мог. Ещё и эта улыбка, кажется, тоже искренняя. Если Леон будет так же радостно улыбаться, горе-романтик, коим Маккинзи себя ощущал, готов хоть каждый день рвать тому цветочки. Уж простите, дорогие патрицианки, Кливленду нужнее. На секунду парню показалось, что он ещё спит. Нет, ну какие к чёрту цвето— Со стороны Кагера послышался тихий смех. Оказывается, по щекам Клива разлился нежно-розовый румянец, а вкупе с задумчивым выражением лица он, по скромному мнению Леона, выглядел очень забавно. Внезапно со стороны лестницы раздались знакомые Кливу шаги, он моментально понял кто спускался с верхнего этажа. Вот только Калеба сейчас не хватало!