Тварь

Ева сидела у окна, поджав под себя ногу, и смотрела, как серое, выцветшее небо тяжело ложится на крыши. Она пыталась не думать о вчерашнем. О гараже, где воздух всё ещё, наверное, хранит тот самый запах. О широко распахнутых глазах Раисы, больших и влажных, в которых надежда боролась с отчаянием и никак не могла победить. Петя вошёл бесшумно, как сквозняк, половицы под его ногами даже не скрипнули, преданно смолчали. Он положил на стол свежую газету, от которой ещё тянуло свежей типографской краской, и сел напротив. — Читай, — указал он подбородком на газету, не сводя с Евы глаз. Она развернула её. Газета «Известия», третья полоса, крупный, жирный заголовок: «Потомственная ведунья помогла найти тело убитой». Мир на секунду покачнулся. Ева подняла глаза на Петю. — Но как они узнали? Петя пожал плечами. Слишком коротко, слишком равнодушно. Она заметила, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Ева, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно он заставлял себя говорить. — Насчёт того… что вчера случилось… Она ждала, но Петя молчал. Ева уловила, как напряглись его плечи, как желваки заходили под кожей. Он хотел сказать что-то важное. Она чувствовала это по тому, как он не мог смотреть ей в глаза. — Когда ты вчера позвонила мне и сказала о Раисе, я… Звонок в дверь раздался резко, настойчиво, и Петя замолк на полуслове. Оба вздрогнули. Он бросил взгляд на входную дверь, потом снова на Еву. В его глазах мелькнуло облегчение. Петя почти незаметно выдохнул, но она увидела, как опустились его плечи. — Сиди, — сказал Петя коротко и вышел в прихожую. Ева осталась сидеть, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что он хотел сказать? Что-то про гараж? Про то, что было? Она не поняла, и это оставляло странный, тревожный осадок. Из прихожей доносились приглушённые голоса. — Там от Жигалина, — сказал Петя, вернувшись. — Рабочая группа. Велели привести тебя в порядок. — Да плевать. Что ты хотел сказать? — непонимающе спросила Ева. Он замер на секунду, потом покачал головой. — Потом. Сначала это. И пропустил делегацию. Их было трое. Первой вошла женщина лет сорока, с идеальным маникюром и лёгким презрением во взгляде, которое, казалось, относилось ко всему сразу: к обстановке, к немытой кружке, к махровому халату на Еве. — Уже читаете? Отлично. Значит, не придётся объяснять, зачем мы здесь. — кивнула она, цепляясь взглядом за газету, которую Ева всё ещё держала в руках. — Меня зовут Маргарита Львовна, — представилась женщина таким тоном, будто это всё объясняло. — Я имиджмейкер. А это мои люди. Из-за её спины выглянули и коротко кивнули мужчина с камерой и девушка, сжимающая в руках чемоданчик. — У вас сегодня большой день: съёмка, интервью, банкет вечером. Нужно привести вас в порядок. И не только внешне. — В каком смысле? — Ева запахнула халат плотнее. — Я думала, моё лицо уже устроило Сергея Михайловича. — Ваше лицо — это фасад, — выдохнула Маргарита Львовна, оглядывая Еву с ног до головы и прикидывая объём работы. — Фасад, которому, простите, нужен ремонт. Косметический, быстрый, но качественный. Чтобы гостям не стыдно было показать. — Ремонт, значит, — протянула Ева, и в голосе её проскользнула привычная колкость. — Только без перфоратора. И в водопровод прошу не залезать. Она бросила взгляд в сторону прихожей. Туда, где ещё секунду назад сквозь приоткрытую дверь угадывался силуэт Пети. Ева ждала. Ждала, что он сейчас хмыкнет. Тихо, сквозь зубы, как всегда, когда она выдавала достаточно удачную шутку. Но ничего не было. Дверь была закрыта. И вдруг остро, до боли в груди, Ева почувствовала, как ей не хватает его присутствия. — И долго мы будем просто стоять? — заметила Маргарита Львовна. — Время — это деньги Сергея Михайловича. А он не любит, когда его деньги уходят в пустоту. Ева прикусила внутреннюю сторону щеки. Отвела глаза от двери. Села на стул, который только что притащили из спальни, и позволила накрыть плечи белой, хрустящей тканью. Молчаливая девушка с чемоданчиком, Алина, как выяснилось, местная богиня боли и красоты, разложила на столе многочисленные орудия пыток. Щипцы, плойки, ножницы, расчёски с частыми зубьями, которые, судя по решительному блеску в глазах мастерицы, должны были выдрать половину спутанных волос Евы ещё на стадии расчёсывания. — Русые, — Алина брезгливо перебросила прядь через пальцы, и её губы скривились так, будто она держала в руках не волосы, а грязную тряпку. — Покрасим в чёрный. Будет эффектно и загадочно. А вы их вообще укладываете? Ева не ответила. Она думала о том, что последнюю неделю не спала больше четырёх часов подряд. Сначала выжимала деньги из клиентов, потом торговалась с Петей, потом с Жигалиным. Продавала себя по частям, день за днём. А потом пришла Раиса. Протянула фотографию. И всё, что было до этого, деньги, сделки, страх, перестало иметь значение. Потому что лицо на снимке смотрело так же, как смотрела Катя. — Не до того было, — наконец ответила Ева. — Теперь будет, — вставила Маргарита Львовна из угла. Она сидела с блокнотом и гипнотизировала Еву взглядом. — Красота требует жертв. И денег. Но, к счастью, за вас уже заплатили. — Прямо жертвоприношение, — ухмыльнулась Ева, скосив глаза на Алину, которая уже смешала в миске тёмную жижу с запахом аммиака. — Может, ещё барашка зарежем? Или достаточно моей несчастной шевелюры? — Не умничайте, — отрезала Маргарита Львовна, что-то резко черкнув в блокноте. — Пока сидите, давайте лучше пройдёмся по тому, что вы скажете на камеру. — Я вся во внимании, — протянула Ева. — Итак, сегодня на интервью вы скажете, что чувствуете боль людей, что помогаете безвозмездно, но пожертвования принимаете, что… — Безвозмездно? — переспросила Ева. — То есть бесплатно. Но если у вас есть лишние деньги, то не стесняйтесь? Гениальная формулировка. Это прямо в законе о благотворительности записано или вы сами придумали? — Это формулировка Сергея Михайловича, — отчеканила Маргарита Львовна. — А, ну тогда вопросов нет, — Ева примирительно подняла ладони. — У Сергея Михалыча, видимо, и экономическое образование, и юридическое. И, судя по всему, чёрный пояс по уходу от налогов. Имиджмейкер покосилась на неё. Ева изобразила, что застёгивает рот на молнию. — Идёмте смывать, — объявила Алина. Ева наклонилась над раковиной, и тёплая вода полилась на голову, смывая липкую жижу. Она смотрела, как в слив утекает мутно-коричневая вода, и чувствовала, как вместе с ней уходит что-то ещё. Может быть, последняя иллюзия, что всё это ненадолго? Они вернулись. Алина достала фен и круглую расчёску, и в конце концов превратила Еву в чужую женщину. Волосы, ещё час назад русые, теперь лежали тяжёлой, смоляной чернотой, стекая по плечам ровными, холодными волнами. Тональный крем лёг плотным, непроницаемым слоем, замазав веснушки, родинки и саму Еву. Пудра стёрла последние оттенки живого, оставив только безупречную матовость. Скулы прорезались острее, губы обрели чёткий, хищный контур. Ресницы, наклеенные Алиной, тяжело давили на веки, напоминая о себе каждым движением. — Теперь о вашей истории, — снова завела свою шарманку Маргарита Львовна, когда фен перестал ей мешать. — В детстве вы проявляли необычные способности: чувствовали мёртвых, видели вещие сны. Вами заинтересовались учёные, а потом и государство. Так вы попали в специальный отряд при КГБ. От такого поворота Ева даже открыла рот, но Маргарита Львовна не дала ей вставить ни слова. — В восьмидесятых ваши способности проверяли на полигонах, — продолжала она невозмутимо. — Вы считывали мысли захваченных агентов, предсказывали провалы операций. Ваши прогнозы легли в основу нескольких успешных внедрений времён холодной войны. Американцы так и не поняли, почему их сеть рушится. Ева вспомнила, как в последние годы, когда страну лихорадило от дефолтов, переделов собственности и криминальных войн, люди шептались в очередях за гречкой и на кухонных посиделках. Говорили о «золотом запасе партии», о том, что КГБ не развалился, а ушёл в подполье, о секретных лабораториях и разработках, оставшихся после распада Союза. Но представить себя частью этого заговора, где-то на засекреченном полигоне под Семипалатинском, считывающей мысли вражеских шпионов, Ева решительно не могла. — Потом вас решили испытать в горячих точках, — продолжала Маргарита Львовна, не замечая её реакции. — Афганистан, Чечня. Вы работали под прикрытием, находили пропавших, вычисляли предателей. Программу свернули после развала Союза. Вы ушли в тень, помогали тем, кто обращался по старым каналам. — Простите, — перебила Ева, и голос её дрожал от едва сдерживаемого смеха, — а можно уточнить, в каком возрасте я страну спасала? В шесть или в семь? Я просто в этом возрасте из самого полезного собирала колорадских жуков на огороде. Маргарита Львовна подняла голову, но Еву уже понесло. — А в Афганистан меня, наверное, в пятнадцать отправили? — продолжала она, не в силах остановиться. — А в каком году меня в космос запускали? Или я была занята тем, что лично Брежневу докладывала, сколько американских шпионов рассекретила? Может, у меня и звёздочки на погонах были? Маргарита Львовна посмотрела на Еву так, будто та только что обронила не просто неудачную шутку, а нечто, что могло стоить им обеим слишком дорого. — Вы смеётесь? — Я пытаюсь понять, — Ева вытерла выступившие от смеха слёзы, стараясь не размазать только что нанесенный макияж. — чем моя реальная история с деревенской бабкой-колдовкой так плоха? Зачем всё это? КГБ, Афганистан, Америка? Мне ещё планету защищать от вторжения инопланетян? Или вы ещё дальше об этом расскажите? Маргарита Львовна отложила блокнот. Её голос стал тише, жёстче, почти как у учительницы, которая объясняет прописную истину непонятливому ученику. — Тем, Ева, что ваша реальная история продаётся только таким же деревенщинам. — она едва заметно скривилась. — Бабам на рынке, которые платят мелочью и верят в порчу и сглаз. Теперь вы работаете с клиентами, которые обладают властью и деньгами. Чиновники, генералы, криминальные авторитеты. Система и секретность — это единственное, что они знают и уважают. — И вы правда верите, что люди купятся на такую чушь? Маргарита Львовна посмотрела на неё с едва заметной усмешкой. — Купятся, потому что они выросли в этой системе. Им не нужна бабка с заговорами. Им нужен человек, который был частью большой игры. Который знает, где лежат настоящие рычаги. Потому что только такой может говорить с ними на равных. Ева хотела возразить. Хотела сказать, что люди верят в эту чушь, потому что им нужна хоть какая-то надежда, а не потому, что они уважают систему. Но слова застряли в горле. Маргарита Львовна права. Не в том, что касалось легенды, а в том, что касалось людей. Им действительно не нужна была правда. Им нужен был кто-то, кто сказал бы, что знает больше, что видел то, что другие никогда не увидят. — Алина, не забудь про серьги, — сказала Маргарита Львовна тоном, не терпящим возражений. Она протянула из бархатной коробочки две крупные вишнёвые капли в золотой оправе. — Как жаль, — протянула Ева с таким выражением, будто ей только что сообщили, что десерт отменяется, а она как раз хотела попробовать. — У меня нет дырок в ушах. Представляете? Ноль проколов. Девственница в мире бижутерии. И прокалывать я ничего не собираюсь. — Ничего страшного, — сладким голосом ответила Алина, и её глаза хищно заблестели. Она явно ждала этого момента. — Я проколю. У меня есть всё необходимое. Она достала из своего чемодана иглу. — А если я скажу, что у меня аллергия? — Ева посмотрела на иглу, потом на Маргариту Львовну. — На золото и на людей, которые тыкают в меня иголками без моего согласия. — Это не обсуждается. Сергей Михайлович любит серьги. — Так пусть себе и носит, — немедленно отозвалась Ева, но в голосе её звучало больше веселья, чем страха. — Ему в самый раз будут. А мне мои дырявить ни к чему. Алина, проигнорировав её слова, поднесла иглу к пламени. Металл раскалился. Ева чувствовала жар даже на расстоянии. Она посмотрела на Маргариту Львовну. Та сидела с видом мраморной статуи. Холодные пальцы Алины сжали мочку, потёрли спиртом. Игла резко вошла в кожу. Боль была острой, живой. Кровь капнула на белую простыню, покрывавшую плечи. Алина быстро вдела серьги, застегнула замки. — Отлично, — выдавила Маргарита Львовна, с трудом восстанавливая самообладание. — Надевайте платье и будем делать фото. Алина вынула из чехла платье и передала его Еве. Та зашла в спальню, закрыла дверь и осталась одна перед зеркалом. Сначала она просто стояла, держа платье перед собой. Потом, вздохнув, шагнула в него. Ткань облепила бёдра, стянула талию, легла на груди предательски мягко, подчёркивая всё, что она привыкла прятать. Ева потянула ткань вверх. Не пошло. Пришлось выдохнуть, втянуть живот, и тогда молния поползла, зацепилась на лопатках, снова застряла. Она дёрнула. Платье впилось в рёбра, будто решило напомнить, что она здесь чужая и дышать полной грудью ей больше не положено. Ева вышла из спальни и увидела, что мужчина с камерой уже устанавливал свет, двигал стулья, разворачивал кусок чёрного бархата, который принёс с собой. — Садитесь, — кивнул он Еве. — Руки вот так. Голову чуть вбок. Смотрите в объектив. Нет, не улыбайтесь. Загадочнее. Вы как будто знаете тайну, которую никому не расскажете. Ева послушно принимала позы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вспышка била в глаза, оставляя цветные круги. Она слышала, как шелестит плёнка, как щёлкает затвор. — Хорошо, — говорил фотограф. — Ещё. Чуть поворот головы. Да, вот так. Красиво. Вы красивая, знаете? Она не знала. И не хотела знать. — Отлично, — сказал фотограф. — Это будет главное фото. Таинственная ведунья у окна. Журналисты оближутся. Маргарита Львовна удовлетворённо кивнула. — А теперь отдохните немного, — сказала имиджмейкер, убирая блокнот. — Мы сейчас соберем вещи и отвезем вас в на интервью. Ева выскользнула на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь, и поднялась вверх на один этаж. Голоса, шорох пакетов, последние наставления Маргариты Львовны остались внизу. Здесь, наверху, было тихо. Пахло старой штукатуркой и чьим-то борщом из-за закрытой двери. Петя стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику. Сигарета в пальцах дымилась. — Ну? — Ева прислонилась к перилам, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Не узнаёшь? Он повернулся. Ева ждала усмешки, колкости, хотя бы брошенного: «Ну и рожу тебе склеили». Но он молчал. Сначала она не поняла. Просто видела, как сжимаются его губы, как желваки на скулах начинают ходить ходуном. Потом до неё дошло: он смотрит не на платье, не на волосы, не на вишнёвые губы. Он смотрит на неё. И взгляд у него был такой, будто он увидел призрака. — Петь? — Ева сделала шаг к нему. — Ты чего? — Петь, ты меня пугаешь, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Красота, конечно, страшная сила. Но чтоб настолько страшная… Ева не договорила. Петя шагнул к ней. Так, что между ними почти не осталось воздуха. — Слушай меня, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Когда останешься один на один с Жигалиным, скажи: «Она просила напомнить, как вы познакомились. В кафе на набережной. Ты заказал ей черешню, хотя был декабрь. Она запомнила». Ева замерла. Тёплое дыхание касалось уха, но слова были холодными, чужими, бессмысленными. — Что ты несёшь, — растерянно прошептала она. — Делай так, как я говорю, — так же тихо ответил Петя. — Он поймёт. Скажи это, если почувствуешь… — Ева! — голос Маргариты Львовны прозвучал снизу, резко, как удар хлыста. — Вы где? Машина ждёт! Петя отдёрнул руки. Отступил на шаг. Лицо его снова стало непроницаемым, но дыхание было тяжёлым. Она хотела спросить, что это было. Но Маргарита Львовна уже поднималась по лестнице, и её каблуки стучали по ступеням с неумолимой точностью метронома. — Ева, мы опаздываем, — сказала имиджмейкер, появляясь из-за поворота. В руках у неё была шуба. Тяжёлая, тёмная, накинутая на сгиб локтя. Она остановилась на несколько ступеней ниже, окинула их быстрым, цепким взглядом. Маргарита Львовна ничего не сказала, но её холодные и расчётливые глаза скользнули по ним, задержались на том, как близко они стояли. — Вот, — она протянула шубу Еве. — Сергей Михалыч просил передать. Не любит, когда его женщины мёрзнут. — Его женщины? — переспросила Ева. — Подарок, — пояснила Маргарита Львовна и снова посмотрела на Петю. Взгляд её был спокойным, но в нём читалось что-то, от чего Еве стало не по себе. — Машина внизу. Поехали. Она накинула шубу на плечи. Мех обнял её со всех сторон, придавил тяжестью. Она развернулась и пошла вниз, чувствуя спиной взгляд Маргариты Львовны, который что-то запоминал и что-то взвешивал. Ева спустилась на первый этаж, вышла на лестницу. Дверь за ней закрылась, но она замерла на секунду, прислушиваясь. В подъезде было тихо, отчего голоса оставшихся отчётливо отдавали от гулких стен. — Осторожнее, — обратилась Маргарита Львовна к Пете. — Не все любят, когда их вещи трогают без спроса. Вещи. Слово ударило, как пощёчина. Ева замерла, вцепившись в край двери. В голове щёлкнуло, складывая разрозненные детали в единую картину. Его подарок. Его женщины. Всё сложилось. Как пазл, который она отказывалась собирать до последней секунды. Её красят не для клиентов. Её красят для него. Её готовят к нему. Холод пробежал по спине, сжал горло. Ева почувствовала, как шуба вдруг стала тяжелее, будто её налили свинцом. Серьги потянули мочки вниз, напоминая о себе глухой пульсирующей болью. Губы стянуло помадой так, что она не могла вздохнуть полной грудью. Она хотела развернуться, вбежать обратно, сорвать с себя это всё, крикнуть, что она не вещь, не кукла. Но ноги не слушались. Тело, наряженное в чужое, накрашенное чужой помадой, утыканное чужими серьгами, перестало подчиняться. — Садитесь, — сказал фотограф, услужливо придерживая дверь машины. Но Ева не двинулась. Ей нужно было услышать. Услышать, что ответит Петя. Скажет ли он что-то? Или тоже считает её вещью, которую можно трогать без спроса? Она сделала ещё один шаг к двери подъезда, но чьи-то руки настойчиво подтолкнули её обратно в салон. Ева скользнула на сиденье, вжалась в кожу и дверь тут же захлопнулась, отрезая звуки снаружи. А через пару мгновений Маргарита Львовна села рядом. Водитель молча завёл двигатель. Машина плавно выехала со двора, и город поплыл за окном. Ева смотрела на своё размытое отражение в стекле и чувствовала, как каждый удар сердца отдаётся в висках. Она закрыла глаза. В темноте за веками всплыло лицо Пети, его взгляд, когда он увидел её в этом платье. Это было не восхищение, не желание, а ужас от осознания того, что её ждёт. Машина остановилась у высокого здания с зеркальными стёклами. Телецентр. Ева вышла. Шуба скользнула по плечам, туфли на каблуках неуверенно ступили на мокрый асфальт. Здание телецентра было серым, тяжёлым, с маленькими окнами, как тюрьма, только вместо решёток на крыше красовались антенны. Её провели внутрь быстрым шагом, будто боялись, что она сбежит. Студия оказалась огромной. Холодный свет софитов, чёрные кабели на полу, камеры на колёсах, как маленькие танки. В центре расположились два кресла, в одно из которых и усадили Еву. Оно было неудобным, жёстким, и платье противно скользило по обивке. — Через минуту эфир, — сказал кто-то в наушниках. — Ведущий подойдёт через пару секунд. Маргарита Львовна осталась за кадром. Ведущий оказался мужчиной лет пятидесяти, с идеальным пробором. Он сел напротив, улыбнулся профессиональной улыбкой и сказал: — Не волнуйтесь. Просто говорите правду. Ну, или то, что считаете правдой. Зрители любят искренность. — А если я не знаю, что считать правдой? — спросила Ева. Он удивился. Всего на секунду. Потом улыбнулся шире: — Тем лучше. Значит, будет интереснее. Она посмотрела прямо в камеру. Внутри было пусто. Кто-то досчитал до одного, загорелся красный глаз камеры, и ведущий заговорил в объектив: — Добрый вечер, в эфире «Криминальная хроника». Сегодня у нас в гостях женщина, о которой говорят все. Потомственная ведунья, ясновидящая, которая помогла следствию найти тело убитой Елены Кольцовой. Встречайте — Евдокия! Свет ударил в лицо. Ева ослепла на секунду. Потом привыкла. Вопросы полились один за другим. Она отвечала механически, как учила Маргарита Львовна: «дар», «видение», «боль людей». Ведущий кивал, поддакивал, иногда задавал провокационные вопросы, но она держалась. Теперь каждое слово, каждый жест, каждый взгляд Маргариты Львовны из-за кадра обретал новый смысл. Ева чувствовала это кожей. Её репетировали для него. Для того, кто будет смотреть на неё сегодня вечером, сидя в своём кресле, с бокалом коньяка, и оценивать, удалась ли работа. Удалась ли она. А потом она увидела Петю. Он вошёл в студию бесшумно, как всегда, и встал у стены за камерами, сложил руки на груди. Она в тот же момент почувствовала его взгляд. Тяжёлый и пристальный. — А как вы себя чувствовали, когда поняли, что видение ведёт вас к телу? Ева замерла. В голове всплыла та секунда, когда она увидела руку Лены. Бледную, неестественно вывернутую. Она хотела сказать что-то заученное, отстранённое, как учили. Но взгляд Пети держал её, не давая спрятаться за чужие слова. — Мне было страшно, — сказала она. Впервые честно за всё интервью. — Страшно? — удивился ведущий. — Но вы же ясновидящая, вы должны быть готовы. — К смерти нельзя быть готовым, — ответила Ева, и голос её не дрогнул. — Никогда. В студии повисла тишина. На секунду показалось, что даже камеры перестали жужжать. Краем глаза Ева видела, как Петя чуть заметно кивнул. Один раз. Без улыбки. Но этого было достаточно. — Что ж, — сказал ведущий, — спасибо за искренность. Красный глаз погас. — Всё, — сказал кто-то. — Запись. Можете быть свободны. Ева выдохнула. Встала, прошла к выходу, чувствуя спиной его взгляд. В коридоре она обернулась. — Ты как? — спросил Петя. — Нормально, — ответила она. — Врёшь. — Знаю. Ева посмотрела на него. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто наконец увидел ту, которую ждал. Она шагнула к нему. Между ними было меньше шага, но она чувствовала невидимую стену из его молчания, из её страха, из всего, что они не сказали друг другу. Она хотела спросить: «Ты знал? Знал, кого из меня делают? Знал, зачем?». Но слова застряли в горле, потому что ответ она уже знала. Знала по его взгляду на лестнице, по тому, как он отводил глаза. Знала, но хотела услышать. — Петь, — начала она, и голос её дрогнул. Он качнулся к ней, едва заметно, будто его тянуло, но он держался. Взгляд скользнули по волосам, по губам, по серьгам. Остановились на её глазах. Единственных, что осталось от неё. — Ева, отлично! Просто отлично! Едем к Сергею Михайловичу, — за спиной раздался голос Маргариты Львовны. Ева кивнула, не оборачиваясь. — Петь, — сказала она тихо. — Это сработает? Он замер. Весь. Даже дыхание, кажется, остановилось. Она чувствовала, как напряглись его плечи. Секунда. Другая. Она ждала. — Должно, — ответил он, и в голосе его не было уверенности. — Должно, — повторил Петя, и она поняла, что он говорит это не ей. Он говорит это себе. — Нам пора, — бросила имиджмейкер, беря Еву за локоть и уводя на выход. Ева обернулась через плечо. Петя остался стоять в коридоре и смотрел ей вслед. Он снова кивнул. Чуть заметно. Подбадривая? Прощаясь? Она не поняла.