Венок из ромашек

      Аврора вплетала в венок одну ромашку за другой, и взгляд робко соскользнул со стеблей. Она посмотрела на профиль Шеды, который на фоне высоко колышущихся трав казался высеченным из того же камня, которые обрамляли ручьи. В такие минуты, когда он лежал неподвижно, положив голову на изгиб руки, его резкость смягчалась, уступая место какой-то древней, почти волшебной безмятежности. Аврора ловила себя на мысли, что Шеда – это не только упрёки и прагматичные советы. Он – надёжность и второй дом.       Начинало постепенно припекать. Аврора покачнулась. Ей вдруг пришло на ум, что если бы солнце решило навсегда скрыться за горизонтом, Шеда был бы первым, кто отправился бы его искать, просто чтобы Аврора не боялась больше темноты. И это осознание грело её сильнее любого солнечного луча. Когда Шеда засыпал, он казался ей удивительно созвучным этой нетронутой цивилизацией земле: такой же резкий в очертаниях, неподатливый и наполненный скрытой силой. Аврора поймала себя на странном, почти детском занятии – мысленно обводила взглядом каждую черту лица Шеды, словно пыталась запомнить их заново. И вдруг с удивлением поняла, что слишком хорошо знает цвет его волос и межбровную складку. Но это наблюдение не казалось ей сухим или скучным; запомнившийся образ юноши пульсировал где-то под кожей, превращая сына менялы в кого-то бесконечно важного, чьё исчезновение... Нет, он не посмеет исчезнуть. По крайней мере, не сегодня.       И тут Аврора замерла: а что будет дальше? Ведь никто не застрахован от беды – она может появиться из ниоткуда. И сам человек смертен, да только в этом лишь полбеды: плохо то, что он внезапно смертен. Шеда, узнав, о чём думает девочка, наверняка бы стал её поучать; мол, рано думать о беде, которая ещё не дала о себе знать.       Аврора вдруг почувствовала, что если Шеда сейчас просто повернет голову и посмотрит на неё, то она не сможет отвести взгляд. Быть может, в этом и была её главная уязвимость? Слово "привязанность" казалось слишком неподходящим для того сложного чувства, что проросло в ней за эти недели, проведённые рядом с другом. Оно не расцвело внезапно, а ковалось в каждой ссоре, в каждом его "не лезь", в каждом неловком примирении. Глядя на Шеду, спящего среди ромашек, Аврора ощутила, как нахлынувшие мысли окончательно поставил всё на свои места. Мир вокруг мог меняться, люди могли уходить, но Шеда стал для неё тем самым единственным местом, где страх отступал, уступая место щемящей, до боли знакомой нежности.       – Задумалась о чём, Энаш?       Аврора вздрогнула, выронив букетик из рук. Поспешно подняла его, развернулась на камне, чтобы скрыть смущение. Как же невовремя ты проснулся...       – Люблю полевые цветы, – признался Шеда, – они такие живые и незамысловатые.       "Люблю", мысленно повторила Аврора. Неужели её чувства, жесты и порывы неровного дыхания и есть любовь? Но если она и любила Шеду, то не за то, что он справедлив, а за то, что он был её. Целиком, со всеми его вредными наставлениями, с его причудливой привычкой отводить глаза в сторону, когда хотел соврать. Впрочем, сейчас он смотрел точно на Аврору в попытках разглядеть эмоции на её лице, но кроме румянца на щеках ничего не было видно. Шеда приподнялся на локте.       – Испугал тебя? – тихо спросил он.       Затем протянул руку и вытащил из пальцев девочки одну надломленную ромашку. На мгновение они соприкоснулись телами, и Аврору обдало жаром.       – Я не умею говорить красиво, Энаш, ты это знаешь. Но если тебе важно это знать... я... – Шеда замолчал, подбирая слова, и вдруг вложил цветок Авроре за ухо. – Я рад быть рядом.       С каждой секундой в Авроре волнения становилось всё больше и больше; сердце заколотилось, и она не знала, что ответить. Скупое признание тронуло Аврору до глубины души, и не хотелось нарушать всё ненужными словами. Ей вдруг стало тесно в собственной груди. Аврора всегда считала себя и Шеду слишком разными, но сейчас, в этом замершем моменте, разница стёрлась. Все её порывы и страхи теперь неизбежно тянулись к нему, как к единственному центру тяжести. Ей было и страшно, и удивительно легко от этой мысли.       – Ты сломал ромашку, – еле выдавила из себя Аврора.       – Да ты сама сидишь тут, цветы портишь, а теперь вину на меня перекладываешь. Ты их вплетай, а не мучай. Дай сюда.       Шеда забрал оставшиеся стебельки и начал неумело, по-мужески грубовато соединять их. Он выглядел так, будто решал сложную задачу, а не доверял своим рукам. Аврора не знала, стоило ли вмешиваться. Но ей определённо нравилось, что Шеда сменил нежность в голосе на привычную ей ворчаливость. Она следила за его движениями – широкими, неуклюжими, непривыкшими к созданию красоты.       – Отдай венок.       – Отдам за поцелуй, – усмехнулся Шеда.       Аврора ожидала чего угодно, – новой нотации, ворчания, даже долгого молчания, – но только не этого вызова. Ей бы возмутиться, привычно вздёрнуть подбородок и едко ответить, что венок получился слишком неуверенным для столь самоуверенного человека. Но на самом деле эта его кривоватая и местами измятая резкими движениями охапка цветов была сейчас дороже любого лаврового венца. Шеда терпеливо ждал реакции, продолжая удерживать венок так, что Авроре пришлось бы самой тянуться за ним. Воздух между ними стал густым, и Аврора подалась вперёд – почти невесомо, боясь, что Шеда сейчас исчезнет или передумает.       Но этого не произошло, и Аврора, не глядя, коснулась губами Шеды. Она не видела реакцию юноши, не могла контролировать ситуацию – просто доверила моменту. Мир исчез, остались только запах нагретой солнцем травы и бешеное биение сердца. Движение оказалось неуклюжим, и Аврора слегка приоткрыла глаза. Щека Шеды стала обжигающе горячей, но тут он едва заметно повёл головой, и вместо скулы Аврора коснулась мальчишеских губ.       Поцелуй был смазанным и совсем не походил на те, о которых пелось в балладах, но от этого он ощущался ещё более живым. Вкус полевой пыли смешался с нежностью: Шеда догадался, что девочка ела черешню. Желая распробовать ягоду, он прильнул сильнее, выпустив ромашковый венок из рук. Пальцы переместились на волосы, запутались в тонких прядях. Авроре показалось, что Шеда не отдавал, а забирал поцелуй, хотел сделать его своим. И в этом жесте не было грубости, лишь отчаянное любопытство.       Мысли о том, что происходящее неправильно и нужно остановиться, куда-то исчезли. Аврора ощутила кожей признание Шеды – немое, пульсирующее в каждом его движении. Она прониклась мальчишеским запахом горчичного мёда, и этот аромат стал самой жизнью. Языком коснулась неба Шеды – тот слегка рассмеялся, и Аврора склонилась ниже, окончательно упав на Шеду сверху. Ребятам не хотелось прерывать момент, но воздуха стало не хватать, и Аврора первой отстранилась. Шеда смотрел на неё так, словно видел впервые. Его губы, всё ещё хранившие привкус черешни, были чуть раскрыты, а на щеках выступил румянец.       – Венок твой, – сказал Шеда.       И Аврора взяла его, но тут же вернула Шеде, аккуратно нацепив ему на голову. Попыталась заправить за волосы, улыбнулась:       – Нет, он всегда был твоим.