Месть Королеве. Воздаяние.

      Сторибрук вздрогнул, словно из него выдернули невидимую нить, державшую всё в напряжении. Поцелуй, который Реджина прижала ко лбу Генри, не был героическим жестом и не был магическим — он был простым и материнским, и именно поэтому оказался сильнее любого заклинания. Проклятие рассеялось как дым, которому больше не за что цепляться. Воздух стал другим. Настоящим. Радужная волна прокатилась от бухты до самых границ города.       И вместе с этим вернулась потерянная память.       Вспомнилось, как проклятие вырвало их из привычного мира и отбросило назад в Зачарованный лес, где не было ни машин, ни кофе, ни тёплых постелей. Вспомнились тропы, покрытые мхом, холодный лагерь под открытым небом. И замок Злой Королевы — мрачный, с острыми шпилями. Знакомство со Злой Ведьмой Запада. Отчаянный побег, когда на кону была сама возможность вернуться домой. Всё это навалилось разом на каждого, кого накрыла тёплая волна воспоминаний.       А Реджина…       Она держала Генри за плечи, и её собственная память разливалась медленно, заполняя изнутри слоями того, что когда-то было вырезано, вытеснено, аккуратно спрятано. Сначала — музыка. Высокий зал. Пламя свечей, отражающееся в изумрудной ткани. Маска. Лисья пелерина. Танец, в котором вызов звучал громче, чем скрипка. Она вспомнила, как приняла приглашение не из очарования, а из упрямства, из желания доказать, что её нельзя смутить.       Потом — сад. Лунный свет. Яблоня. Дерзкие слова незнакомки. Снятая маска. Рыжие волосы, освещённые серебром ночи.       Её покои. Первый шаг за грань, сделанный ею самой. Её руки. Её решение. Её голос, который срывался, и власть, которую она ощущала в этом выборе. Это не было падением.       Письмо. Возвращение короля. Его злость. Его руки.       Огонь.       Пожар, возникший в тот самый миг, когда сопротивление могло перестать иметь значение.       А затем — утро. Чай. Тёплый фарфор в ладонях. Странное, неестественное облегчение, которое тогда показалось ей заслуженным. Она решила, что это шок, что это организм, пытающийся выжить, что это просто усталость.       Теперь она понимала.       Это было не облегчение.       Это была вырезанная часть жизни.       Пустота, которую она носила годами, оказалась настоящим пробелом. Это была рана, аккуратно зашитая чужой рукой. Она столько времени искала причину фантомной боли, терзалась ощущением пропущенной главы, неуловимого несоответствия в собственной истории. Боль была — причины не было.       Теперь причина обрела лицо.       Зелена.       Сестра.       Она делила ложе с собственной сестрой.       Но тогда она этого не знала. А вот Зелена знала. Знала, кто она, когда брала её за руку на балу, когда шептала её имя в темноте покоев, когда пальцы скользили по телу, которое являлось её родной кровью. Это был не порыв, не безумие, лишь коварный план. Ещё один. Самый грязный.       Реджине стало нехорошо. Она согнулась, упираясь ладонями в колени и задышала часто, как загнанная лошадь.       Она знала. Всё знала. И сделала это.       Каждое «сестра», которое Зелена бросила ей в лицо в Сторибруке, теперь звучало иначе. Не просто претензия на родство — насмешка, напоминание: «я была в тебе, а ты даже не догадывалась, кто я». Зелена взяла её не как женщину, не как равную и даже не как врага — как игрушку, которую можно присвоить, обмануть, уничтожить, а потом ещё и посмеяться, глядя в глаза.       Реджина с трудом выпрямилась. Щёки горели от злости. Унизительной, бессильной злости на собственную слепоту. Она позволила себе поверить в страсть, в риск, в то, что это она сама выбирает. А оказалась марионеткой, которую дёргали за ниточки, даже не скрывая усмешки.       И хуже всего было то, что внутри, под всей этой горечью, всё ещё жило то самое — запретное, тёплое, настоящее. То, что она чувствовала тогда. То, что Зелена подделала так искусно, что отличить подделку от правды она не могла до сих пор.       Осознание осело тяжёлым слоем, как пепел после пожара. Это было жестоко, холодно и расчётливо. Дать почувствовать свободу, позволить выбрать, позволить быть живой — и потом лишить памяти об этом. Заставить жить с пустотой, искать источник боли, не зная, что его вычеркнули сознательно.       Значит, это был выбор.       Не случайность.       Не слабость.       Осознанный шаг, доведённый до конца без колебаний.       В её восприятии это выглядело партией, в которой она оказалась фигурой, даже не подозревая об этом.       Колени подогнулись едва заметно, но мир всё равно накренился. Генри почувствовал это раньше неё — его пальцы сжались вокруг её ладони.       — Мам?       Эмма оказалась рядом почти сразу.       — Реджина, ты в порядке?       Вопрос был простым и потому невыносимым. Как объяснить, что её слабость не в проклятии и не в магическом ударе? Как сказать, что внутри неё сейчас живёт не страх, а возвращённые чувства, о которых нельзя говорить? Что ведьма, угрожавшая её сыну, была той же самой женщиной, которая когда-то была в её постели? Что между ними было слишком многое — и это «слишком» не предназначено для доков, для свидетелей, для светлого дня?       Реджина заставила себя медленно выпрямиться, позволяя телу догнать волю.       — Это… из-за ведьмы, — произнесла она ровно. — Когда она отбросила меня. Видимо, сильнее, чем я думала. Я буду в порядке.       Ложь легла спокойно, без трещины.       Генри смотрел на неё с искренним, светлым переживанием, и от этого стало особенно тяжело. Этот момент должен был быть чистым — возвращение, освобождение, сын в её объятиях. А внутри неё жили прикосновения, огонь, стертая память и осознание того, что ей когда-то не дали знать правду о собственной жизни.       Стыд пришёл тихо, почти незаметно, но болезненно. Стыд за то, что её мысли не о победе. Не о сыне. А о сестре.       Она сжала руку Генри чуть крепче, будто через это могла удержаться в настоящем — там, где есть жизнь, где есть выбор, где ещё не звучит имя.       Мир вокруг возвращался к себе.       А её собственный только что перевернулся с ног на голову.

***

      Кафе «У бабушки» было наполнено запахами — яблочный пирог, жареное мясо, свежий хлеб. Смех звучал громче обычного, словно каждый хотел перекричать месяцы забвения. Люди говорили одновременно, перебивая друг друга, вспоминали прошлое, благодарили, обнимались. Складывалось ощущение, что весь город собрался, чтобы отметить падение проклятия, напрочь забывая о том, что зло еще не повержено. Свет ламп казался теплее, чем прежде, а стол — длиннее. Словно всё вокруг кричало о том, что ничего уже не будет как прежде.       Реджина сидела среди них — рядом с Генри и Робином, напротив Эммы, в поле зрения всех, кто радовался её небольшой победе. Она держала бокал, улыбалась, кивала, отвечала на вопросы. Её голос звучал ровно, мягко, почти расслабленно. Она выглядела именно так, как и должна была выглядеть женщина, которая разрушила проклятие.       И в этом было что-то почти пугающее.       Потому что внутри ничего не стояло на месте.       Каждый смех отдавался слишком резко. Каждое слово о «новом начале» казалось насмешкой. Когда кто-то произнёс имя Зелены — осторожно, с тревогой, обсуждая, что будет дальше, — у неё на секунду сжалось горло, но на её лице не дрогнул ни один мускул.       Она слушала разговоры о том, каковы будут их дальнейшие действия, как защитить город, как подготовиться к новой атаке. Сестра снова становилась фигурой на шахматной доске — ведьмой, врагом, проблемой, которую нужно решить.       Никто не говорил о королевском саде.       О конной прогулке.       О библиотеке.       Эти воспоминания существовали только в ней.       Генри что-то с воодушевлением рассказывал, его глаза светились надеждой, и Реджина смотрела на него так, будто пыталась удержать себя в моменте. Ей хотелось быть только матерью в этот вечер — просто матерью, которая радуется возвращению сына. Но память не позволяла сузить мир до этой роли.       Она поймала себя на том, что боится поднять взгляд к окну. Боитcя, что в нём может увидеть рыжие волосы. Боитcя, что не увидит — и это окажется ещё хуже.       Её восприятие мира рушилось тихо, без грома. Она всегда считала, что понимает правила игры, что видит людей насквозь, что способна различать страх и расчёт. А теперь сомнение проникло в самую основу её уверенности. Если Зелена стерла её из памяти намеренно — значит, всё было частью партии. Если нет, тогда что?       Она не знала, чего боится больше — ответа или его отсутствия.       — Мам? — Генри коснулся её руки, и она поняла, что пропустила вопрос.       — Прости, — она мягко улыбнулась. — Задумалась.       Это была правда, но не вся.       Разговор за столом не утихал, жизнь продолжалась, город постепенно возвращался к себе. А внутри неё разворачивалась другая история — без свидетелей, без комментариев, без права на обсуждение.       И самым мучительным было то, что у неё не было времени пережить это. Ни сейчас. Ни завтра. Она нужна сыну. Нужна городу. Нужна самой себе, и нужна сильной.       И потому она держала спину ровно.       Голос — спокойным.       Всё под контролем.       Пока внутри неё медленно, почти незаметно, рушилась прежняя картина всего, во что она верила.       Робин не перебивал её за столом, но его взгляд задерживался на ней чаще, чем на остальных. Он замечал мелочи — как она улыбается на долю секунды позже, чем следует, как слишком ровно держит спину, как пальцы сжимают ножку бокала чуть сильнее, чем нужно. Когда разговоры стали громче, а Генри увлечённо спорил с Эммой, Робин наклонился к ней и негромко предложил выйти на воздух. В его голосе была лишь тихая забота, к которой она когда-то привыкла. Реджина согласилась без возражений.       Снаружи было прохладно. Воздух пах влажной после дождя травой, и после густого тепла кафе он показался почти болезненно свежим. Сторибрук возвращался к себе — медленно, осторожно, словно не до конца верил, что проклятие действительно пало. Робин остановился рядом с ней, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло.       — Ты держишься слишком напряжённо, — произнёс он мягко. — Это означает, что внутри всё совсем не так спокойно.       Она чуть усмехнулась, но в этой усмешке не было прежнего спокойствия.       — Ты всегда был слишком внимательным.       — Я просто знаю тебя, — ответил он с улыбкой.       И в этом «знаю» было что-то, что больно укололо. Потому что она больше не была уверена, что кто-то действительно её знает. Даже она сама.       — Всё закончилось, — продолжил он. — Проклятие снято. Эмма смогла дать отпор. Это практически свобода.       Она уже знала вкус этой свободы — знала, как она может быть опасной, обжигающей, настоящей. И как её могут отнять.       — Да, — ответила она, не глядя ему в глаза. — Наверное.       Он сделал шаг ближе и положил ладонь ей на талию — тепло, уверенно, по-земному. Никакой магии, никакого вызова, никакой борьбы за власть. Просто мужчина в самом начале отношений, который влюблён в женщину и рад, что она стоит рядом. Его близость не вызывала отторжения. Но и не зажигала ничего внутри. И это пугало сильнее, чем если бы она почувствовала раздражение.       — Я рад, что ты здесь, — сказал он тихо.       Она хотела ответить чем-то простым, правильным, соответствующим моменту. Хотела вписаться в картину счастливого возвращения. Но внутри неё всё ещё жила память о другом — огонь, прикосновения, осознание того, что её лишили права помнить. Её тело помнило, её сердце помнило, и эта память не собиралась отступать по требованию.       Робин осторожно наклонился, и за мгновение до того, как его губы коснулись её, она отвернула лицо. Не резко, просто будто посмотрела в другую сторону. Его поцелуй скользнул по её щеке, тёплый, мягкий, чужой. Она почувствовала это скольжение как границу, которую не смогла переступить.       Он отстранился, и в его глазах мелькнула растерянность и тихий вопрос.       — Реджина?       Она сделала полшага назад, выравнивая дыхание.       — Мне нужно немного времени, — произнесла она ровно. — Слишком многое произошло.       Он кивнул, принимая объяснение без давления, как всегда принимал её решения. И от этого стало тяжелее всего. Потому что он заслуживал честности, а она не могла дать её. Не могла сказать, что проблема не в проклятии и не в усталости, а в том, что её мир только что раскололся, и прежняя версия будущего больше не складывается так легко.       Она смотрела на него и понимала, что ещё утром могла бы ответить на его поцелуй без колебаний. Теперь же между ними стояло невидимое пламя и имя, которое она не осмеливалась произнести вслух.       Город возвращался к жизни. Люди праздновали освобождение, хоть и преждевременно. А она впервые осознала, что свобода не всегда даёт ясность — иногда она просто возвращает боль.

***

      Когда вечер закончился и все разошлись по домам, Реджина вернулась одна. Тишина в особняке всегда была плотной, но сегодня она ощущалась почти вязкой, как будто стены впитывали звуки и не возвращали их обратно. Генри остался с Эммой — это решение было разумным. Эмма сказала, что завтра поведёт его на кладбище, расскажет о том, как погиб Нил. Реджина не возражала. Она даже кивнула, сдержанно, по-королевски, будто речь шла о расписании встреч.       Только уже дома, оставшись одна, она позволила мысли раскрыться полностью.       Нил.       Ещё одна смерть.       Ещё одна линия, перечёркнутая рукой Зелены.       И самое страшное — то, что внутри неё не возникло чистой ненависти. Не возникло той ясной, чёрной реакции, которая всё упрощает. Она не могла стереть из памяти прикосновения и огонь. Не могла сделать из сестры только чудовище. Это чертовски пугало.       Она стояла посреди кухни, глядя на пустую тарелку посреди стола, которую машинально взяла в руки, чтобы убрать, и понимала, что её мир снова раздвоился. С одной стороны — ведьма, сестра по матери. С другой — женщина, с которой она провела лучшее время в замке, и которая ушла с этими воспоминаниями.       «А разве ты была лучше?» — прозвучало внутри слишком спокойно.       Она вспомнила себя — Злую Королеву. Казни. Проклятие. Годы мести, в которых чужая боль казалась оправданной платой. И вдруг вопрос, который она никогда не задавала: не стала ли она тем, кем стала, потому что в её памяти зияла рана? Потому что часть её истории была вырвана? Не стало ли зелье тем первым камнем, который сдвинул всё остальное? Или дело в крови?       В этой крови — общей, ведьминской, упрямой — способной любить и разрушать с одинаковой силой?       Слово «кровь» отозвалось неожиданно ярко, и вместе с ним вспыхнуло воспоминание — простыни, тонкие алые капли, её собственное дыхание, смешанное с чужим.       С другой стороны, их общая кровь. Та, которую они делили на двоих, та, которая связывала их порочным грехом.       Всё смешалось в голове, мир в очередной раз пошатнулся. Тарелка выскользнула из пальцев и ударилась о пол, рассыпавшись на десятки мелких осколков.       Звук был резким и слишком громким.       Она смотрела на разбитый фарфор и вдруг поняла, что видит в нём себя —треснувшую изнутри задолго до сегодняшнего дня. Слишком много ролей. Слишком много версий себя. Слишком много правд, которые не складываются в одну.       Особняк давил. Тишина становилась невыносимой. Каждая комната хранила эхо прошлого, и ни одна не предлагала ответа.       Она не помнила, как оказалась в спальне. Только что стояла посреди кухни, глядя на осколки тарелки, а в следующее мгновение уже взбегала по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть. В груди колотилось желание проверить. Убедиться. Схватить за горло реальность и заставить её сказать правду.       Первым делом она подошла к туалетному столику — тому самому, за которым красилась каждое утро, раскладывая кисти и тени в идеальном порядке. Здесь, среди флаконов и пудрениц, всегда стояли две шкатулки: одна брендированная, другая — инкрустированная перламутром. Реджина никогда не задумывалась, что в них лежит. Просто знала: там драгоценности. Какие-то из прошлой жизни, какие-то куплены в Сторибруке, какие-то потеряли значение.       Она скинула крышку первой. Колье, серьги, браслеты. Золото, серебро, платина. Всё это она не надевала годами, только перекладывала иногда, наводя порядок. Пальцы дрожали, когда она перебирала цепочки, вытаскивая их одну за другой, бросая на столешницу. Звон металла о стекло был резким, почти агрессивным. Ничего. Не то.       Вторая шкатулка — перламутровая, с петелькой. Там лежали кольца: массивные, с камнями, и тонкие, почти невесомые. Реджина высыпала их на ладонь, но каждая гладкая поверхность была чужой. Ни одна не отозвалась теплом. Ни одна не вспыхнула узнаванием.       Она отступила от столика, на секунду прикрыла глаза. Внутри нарастала паника — тихая, вязкая. А если ничего нет? Если она сама всё придумала? Если она просто сошла с ума?       Нет. Брошь была. Она помнила её вес, холод камня, странное тепло. И то, как та вспыхнула в покоях Леопольда.       Реджина повернулась к шкафу. Большой, встроенный, с полками до потолка. Она редко заглядывала в самый верх — туда, где пылились вещи, не имевшие отношения к её нынешней жизни. Коробки, старые сумочки, альбомы с фотографиями, которые она никогда не пересматривала.       Она встала на цыпочки, достала первую попавшуюся шкатулку — тяжёлую, чёрного дерева. Откинула крышку. Бриллиантовые капли, изумрудные гроздья. Не то. Вытряхнула на пол — звон, сверкание, безразличие.       Вторая — серебряная, с филигранью. Там лежали жемчужные нити и несколько старых брошей с аметистами. Она провела пальцами по каждой, но они были холодными, мёртвыми.       Третья, четвёртая, пятая. На пол летели колье, серьги, браслеты, кольца. Бессмысленная груда из драгоценностей вырастала посреди спальни. Реджина дышала тяжело, почти задыхаясь.       Она подставила к шкафу стул и поднялась на него, заглядывая в глубину шкафа. Там, у самой стены, на верхней полке, прижатая к стенке, стояла маленькая коробочка — обитая тёмно-зелёным бархатом, почти сливавшаяся с тенью. Та, которую она никогда не открывала. Которую не помнила, как купила. Которая просто была — всегда, на самом верху, покрытая тонким слоем пыли.       Пальцы дрожали, когда она достала её. Бархат был прохладным, чуть шершавым. Коробочка легко открылась — без щелчка, без усилия.       Внутри, на выцветшей бархатной подушке, лежала брошь.       Изумруд. Тёмно-зелёный, почти чёрный в лунном свете, с одной яркой вспышкой внутри, как застывший огонь. Оправа — ветви её яблони.       Реджина взяла её в ладонь. Камень был холодным, но через секунду — или ей только показалось? — он начал нагреваться, пульсировать, словно отвечал на её прикосновение, на её отчаянную потребность в доказательстве.       Она здесь.       Она была здесь всё это время.       Память не лгала.       Брошь тяжело легла в руку, не иллюзия, не морок, не галлюцинация, порождённая проклятием. Её можно было взвесить, ощутить грани, увидеть царапины на серебре — те самые, которые Реджина помнила, хотя минуту назад не знала, что помнит.       Она поднесла брошь к глазам, повернула, и изумруд поймал луну. Внутри камня что-то блеснуло — не отражение, а собственный, глубинный свет. Тот самый, который она видела тогда, в королевском зале на балу. Тот самый, который вспыхнул в момент, когда Леопольд мог совершить нечто непоправимое.       Значит, это было.       Зелена.       Поцелуи. Пальцы. Огонь в камине, теперь уже узнаваемый. Чай наутро. Облегчение, которое не было облегчением.       Всё это было.       Реджина сжала брошь в кулаке, прижала к груди, согнулась, коснувшись лбом колен. Горький всхлип вырвался сам. Она плакала не от стыда, не от злости, не от боли. Она плакала от того, что правда оказалась жестокой. Её нельзя было задвинуть обратно в забытьё, отговориться кошмаром, списать на магическое воздействие.       Брошь была настоящей. Значит, настоящим было и всё остальное.       Она просидела так неизвестно сколько, на полу спальни, среди рассыпанных драгоценностей. Потом подняла голову, вытерла щёки тыльной стороной ладони, посмотрела на брошь ещё раз.       Встала. Подошла к зеркалу. Поднесла брошь к груди — туда, где когда-то закалывала её в Зачарованном лесу. Сейчас на ней была чёрная блузка, но камень лёг на ткань, как в своё гнездо.       — Что ты такое сделала со мной? — спросила она у пустоты, в которой давно уже не было никого.       Брошь не ответила. Только блеснула — насмешливо, или утешающе, или предупреждающе. Реджина не могла разобрать.       Она расстегнула застёжку, сняла брошь, осторожно положила обратно в коробочку. Убрала её в ящик прикроватной тумбочки — под стопку бумаг, где никто не найдёт, но она всегда будет знать, что она здесь.       Потом оглядела разгром, что устроила. Бриллианты, изумруды, сапфиры, жемчуг — всё это лежало вперемешку, тускло поблёскивая. Ей было всё равно. Она не станет их собирать сегодня.       Тело было в напряжении, как перед боем, только враг находился не снаружи. Она понимала, что если останется здесь, ночь станет бесконечной — наполненной воспоминаниями, вопросами и тем самым именем, которое она так и не произнесла вслух.       Она в спешке покинула спальню, взяла ключи и направилась к выходу.       Телепортироваться было бы проще. Быстрее. Рациональнее. Но она не хотела оказаться там мгновенно. Ей нужно было время. Дорога. Возможность передумать.       Двигатель машины завёлся с тихим рывком. Фары вырезали из темноты узкую полосу света, и город проплывал мимо — спокойный, сонный, будто ничего не изменилось. Руки на руле были напряжены, но она держала скорость умеренной, почти нарочито медленной.       Она повторяла себе, что это ошибка. Что она едет выяснять, а не возвращаться. Что это разговор, который должен был состояться рано или поздно. Что она может развернуться в любой момент.       Она хотела развернуться.       Хотела, чтобы дорога оказалась длиннее.       Хотела, чтобы сомнение победило импульс.       Но огни знакомой улицы уже появились впереди. Небольшой дом — слишком обычный для ведьмы, слишком тихий для бури, что грядёт.       Машина замедлилась.       Она уже подъезжала.       И, несмотря на все попытки передумать, понимала, что остановится.       Ферма встретила её тишиной. Не той привычной ночной тишиной, в которой слышно, как шуршит ветер в кронах и где-то далеко хлопает дверь, а плотной, настороженной, словно сама темнота затаила дыхание. Ни одного огонька в окнах. Ни отблеска свечи. Ни тени за занавеской. Слишком тихо для ведьмы, которая всего несколько часов назад выпускала в небо зелёное пламя.       Подозрение пришло первым. Реджина замедлила шаг, оценивая расстояние до машины, до соседнего дома, до любой точки, откуда можно было бы отступить. Это могло быть расчётом. Приманкой. Финальной партией, в которой её просто подталкивали к нужному ходу. Зелена умела играть тонко — она уже доказала это однажды.       «Ты сама идёшь», — мелькнула мысль. — «Сама приходишь на доску».       Но даже понимая это, Реджина не остановилась.       Она поднялась на крыльцо и постучала. Звук показался нелепым — почти вежливым — в ситуации, где вежливость давно утратила смысл. Она тут же пожалела об этом. Если это ловушка, стук лишь даёт сигнал. Если нет — он всё равно ничего не меняет.       Ответа не было.       Она коснулась ручки. Нажала.       Дверь поддалась без сопротивления.       Открыто.       Это было ещё хуже.       Внутри царила непроглядная темнота, густая, будто её намеренно не тревожили. Реджина вошла осторожно, и в ладони вспыхнул огонь. Свет. И оружие одновременно. Она держала его перед собой, шаг за шагом продвигаясь вглубь коридора, готовая в любой момент отразить удар.       Каждый шаг отдавался в висках.       Она напряглась, ожидая движения, звука, шороха.       Но то, что она увидела, не вписывалось ни в один из просчитанных вариантов.       Зелена сидела прямо на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, будто силы оставили её на полпути. Туфли валялись рядом — небрежно сброшенные, словно она просто не дошла до спальни. Колени были подтянуты к груди, руки обвивали их, а лицо было спрятано в изгибе плеча. В этой позе не было театральности. Не было вызова. Только излом.       Огонь в ладони Реджины дрогнул.       Она ожидала угрозы. Насмешки. Заклинания. Удара.       Но не этого.       — Зелена? — её голос прозвучал осторожно, почти неверяще.       Никакой реакции.       Мысль мелькнула резко и холодно: «А жива ли она?»       Реджина нащупала выключатель на стене, не отводя взгляда от фигуры на полу. Щёлкнула.       Свет резанул пространство.       Зелена дёрнулась — едва заметно, но достаточно, чтобы подтвердить очевидное. Жива.       Облегчение пришло раньше, чем она успела его осознать, и это испугало сильнее, чем могла бы испугать ловушка.       Она погасила огонь в ладони и шагнула ближе. Теперь, в свете ламп, было видно больше. Не маска. Не хищный взгляд. Не та ведьма, что стояла сегодня в лодочном сарае. Лицо было бледным, черты напряжёнными, словно её застали врасплох не враги, а собственные мысли. Реджина остановилась на расстоянии, которое позволяло отступить при необходимости.       — Это не похоже на твою торжественную финальную сцену, — произнесла Реджина тихо, пытаясь вернуть себе привычную опору в сарказме.       Но голос предал её — в нём не было прежней уверенности.       Она всё ещё не была уверена, что это не часть игры.       Но если это была игра — то слишком хорошо сыгранная.       Реджина подождала несколько секунд, надеясь хотя бы на движение плеч, на раздражённый вздох, на привычную язвительную реплику, которая расставит всё по местам. Ничего не последовало. Тишина в коридоре оставалась вязкой, тяжёлой, как будто сама атмосфера отказывалась участвовать в их игре.       — Если это очередная сцена, — произнесла она холодно, стараясь вернуть контроль, — то ты выбрала крайне неубедительный финал.       Ответа не было.       — Ты напала на город. Ты угрожала моему сыну. — Голос стал твёрже. — И теперь сидишь здесь? Что это должно означать?       Зелена не пошевелилась. Ни язвительного наклона головы, ни знакомой усмешки. Только неподвижность.       Раздражение вспыхнуло быстрее страха. Неопределённость злила. С угрозой проще — её можно отражать. С молчанием сложнее.       — Посмотри на меня, — потребовала она уже без прикрытия.       Снова — ничего.       И тогда терпение оборвалось.       Реджина шагнула ближе, опустилась на колени прямо перед ней и резко взяла её за подбородок, заставляя поднять лицо.       То, что открылось в свете лампы, выбило воздух из лёгких.       Кожа была не просто бледной — она казалась почти прозрачной. Глаза покрасневшие, ресницы влажные, словно слёзы успели высохнуть, но не исчезнуть. И взгляд… не колючий, не торжествующий, не выжидающий. Пустой — но не ледяной пустотой хищника, а той, что остаётся после крушения. Словно внутри что-то сломалось так внезапно, что тело не успело встать и продолжить движение.       — Зелена, — её голос стал резче, почти грубым, — Прекрати.       Ведьма медленно сфокусировалась на ней.       И Реджина пожалела, что заставила её смотреть.       В этих глазах не было злорадства. Не было намёка на победу или расчёт. Там была боль, не скрытая, не замаскированная сарказмом. И ещё — смирение, которое не подходило ей. Не той Зелене, что стояла на площади и бросала вызов всему городу.       И именно в этот момент мысль сложилась сама собой.       Это не из-за падения проклятия. Не из-за провала плана.       Она тоже вспомнила.       Накрыло так же резко. Так же беспощадно. И именно поэтому она сидела здесь, прямо на полу, будто мир остановился на полушаге и не позволил ей дойти даже до спальни.       Реджина почувствовала, как внутри неё медленно переворачивается вся выстроенная за последние часы версия. Если Зелена только что обрела память, значит, всё это не было непрерывной игрой. Не было идеально просчитанной манипуляцией. Значит, когда она тогда исчезла — это было не хладнокровное стирание ради мести.       Она сама себя лишила.       Сама вырезала из своей жизни то, что не могла удержать.       И вернулась не потому, что хотела продолжить партию, а потому что пустота, которую она не понимала, не давала ей покоя. Потому что она не знала, откуда эта рана. Потому что искала источник боли, не зная, что когда-то сама его создала.       Реджина ослабила хватку не сразу. Её пальцы всё ещё держали подбородок сестры слишком крепко, словно она проверяла, реальна ли эта трещина.       — Ты… — произнесла она тише. — Ты тоже.       Это не был вопрос.       Это было признание.       Ярость поднялась медленно, густо, заполняя грудную клетку так, что стало трудно дышать. Осознание того, что Зелена тоже лишила себя памяти, не принесло облегчения. Оно только разозлило сильнее. Потому что это всё равно было её решением. Её рукой вырезана глава. Её рукой запущен новый виток. Её рукой снова разрушено всё, что едва успело обрести форму.       Реджина встала резко, почти рывком, и в этом движении не было прежней осторожности. Она схватила Зелену за плечи и заставила подняться на ноги. Ведьма не сопротивлялась. Это и стало последней каплей.       — Ты всё разрушила, — произнесла она сквозь сжатые зубы, но голос уже не был спокойным. Он дрожал от сдерживаемой силы. — Всё. Снова.       Она толкнула её к стене. Грубо и без изяществ. Пальцы впились в ткань платья, удерживая. Зелена ударилась спиной о стену, но даже тогда не вырвалась. Ни насмешки. Ни язвительного комментария. Ничего.       — Скажи что-нибудь! — потребовала Реджина, встряхнув её.       Молчание.       И тогда ладонь среагировала раньше мысли.       Пощёчина вышла резкой, звонкой.       Голова Зелены дернулась в сторону. По губе почти сразу побежала тонкая тёмная алая струйка.       Она не ответила.       Даже не посмотрела на неё с вызовом.       Это не принесло облегчения.       — Это всё, что ты можешь? — голос сорвался. — Напасть на город, играть судьбами, а когда дело доходит до правды — молчать?       Она снова встряхнула её, почти отчаянно, будто пыталась вытрясти из неё реакцию, огонь, что угодно, лишь бы не эту безжизненную покорность.       — Ты решила за меня! — слова теперь вырывались без контроля. — Ты решила, что я не должна помнить! Ты решила, что имеешь право переписать мою жизнь!       Кровь на губе блеснула в свете лампы. Красное на бледной коже.       И вдруг Реджина увидела не врага, а то самое лицо из памяти — близко, слишком близко. Покои. Простыни. Шёпот.       Рука, державшая рыжеволосую за ворот, дрогнула.       Гнев не исчез — он превратился в боль.       Слёзы появились внезапно, без предупреждения. Вовсе не изящные — тяжёлые, злые. Она всё ещё держала Зелену, но хватка стала слабее. И самым унизительным было то, что сквозь ярость, сквозь кровь и слёзы, её тело всё ещё помнило — и не отталкивало.       — Что же ты с нами сделала?.. — выдохнула она хрипло.       Это уже не был упрёк.       Это был вопрос, в котором было всё — разрушенный город, стертая память, убитый человек, простыни с кровью, огонь, и то чувство, которое ни одна из них так и не смогла назвать правильно.       И впервые за весь вечер Реджина выглядела не королевой и не врагом.       А женщиной, которая больше не знает, во что верить.       Тишина не разорвалась и не стала легче. Реджина стояла, всё ещё тяжело дыша, глядя на лицо сестры — бледное, чужое, с тонкой алой струйкой на подбородке. Зелена не шевелилась. Даже не вытерла кровь. Просто смотрела куда-то сквозь неё, внутрь себя, в ту пустоту, куда Реджина не могла войти.       Оставаться не имело смысла.       Реджина разжала пальцы. Шаг назад. Ещё шаг. Молча повернулась. Выходя, не обернулась. Дверь за ней закрылась сама собой — ветром, магией или просто усталостью старого дома.       Машина завелась с первой попытки. Реджина смотрела прямо перед собой, на полосу света, вырезанную фарами. Слёз не было.       В особняке её встретила прежняя тишина. Разгромленная спальня. Брошь в ящике. Она легла на кровать, не снимая обуви, и провалилась в сон — без сновидений, без облегчения, без единого ответа.       Где-то в другом конце города, в тёмном коридоре, ведьма осталась сидеть на полу, глядя на капли крови на белых половицах. Она ничего не сказала вслед. И уже не скажет.       Не сегодня.