Человеческий фактор

Спустя две недели после того, как я подписал пакт с дьяволом — я начал думать, что это лучший отпуск в моей жалкой жизни. Ну, если опустить тот факт, что я являлся чем-то вроде заложника у крупного мафиозного босса, но это уже как-то не особо меня парило. Ну а чё? Не жизнь, а сказка. На следующее же утро после моего эпичного проёба, я обнаружил у себя в комнате кучу пакетов с брендовыми шмотками — в том числе, аллилуйя, нижним бельём — и новейшей техникой. Большой босс явно не привык экономить на своём интерьере, а именно интерьером я, кажется, и являлся. Первые пару дней я ссал даже нос из комнаты высовывать, если Лазарев был дома. Он же ёбнутый, мало ли что в его мозгах переклинит и он меня прихлопнет? Правда, для того, чтобы передвигаться по дому безопасно, мне пришлось потратить час времени на взлом его внутренней системы видео-наблюдения. Такая легкотня, ей богу, там бы и ребёнок хакнул. Может, как-нибудь на досуге сказать ему, что его система безопасности — хуйня собачья? Хотя, нет, обойдётся. Для этого мне придётся с ним пересечься, а за эти две недели мы виделись ровно ноль раз и менять я это не планировал, мне и так было заебись. Хотя это было… ну, по меньшей мере странно. Тогда же в первый день мне выдали банковскую карту и когда я интереса ради залогинился в онлайн-банке — то охуел. Если это «карманные расходы», то карманы у Лазарева, судя по шести нулям, явно безразмерные. То есть, он отвалил мне хорошую такую котлетку денег на просто так, и благополучно обо мне забыл, позволяя тупо жить в его доме? Типа богатый дядя купил коллекционную фигурку и просто поставил пылиться на полочку? А впрочем… похуй, его загоны — не моя головная боль. Устав смотреть сериалы и плевать в потолок я честно попытался поискать себе какую-нибудь работу, но понял, что купаться в ещё большем дерьме не хочу. Хватит с меня и того, в какое меня окунул этот уёбок. Так что я вернулся к тем развлечениям, с которых начинал: подворовывал крипту у зарубежных богатеев и раскидывал её по своим анонимным счетам. Чисто для души. И чтобы формировать себе подушку безопасности на тот день, когда вся эта хуйня закончится и мне придется стремительно съёбывать из страны. И вот так я проводил свои дни. Реально, сука, как карманный шпиц. Спал до обеда, жрал, кодил, смотрел фильмы. Куда-то ходить? А зачем? А друзей, с кем можно было бы попиздеть за жизнь или встретиться в баре у меня нет и никогда не было. Любая привязанность — это хуйня для лохов и потенциальная слабость, которую потом используют против тебя. Плавали, знаем. И всё складывалось идеально. Я уже совсем расслабился и смирился со своей ролью декоративной вазы, и сейчас спокойно жарил себе яичницу на кухне. В холодосе, конечно, жрачки было завались, но от дорогих стейков и морепродуктов меня уже выворачивало, хотелось чего-то, блять, простого и человеческого. В колонках играла какая-то попса, пока я лопаткой разбивал желтки на сковородке, когда за моей спиной раздался бархатный баритон. — Обжился? — я аж, сука, на месте подпрыгнул. Сердце ухнуло куда-то в желудок, и я резко обернулся, инстинктивно выставляя вперёд силиконовую лопатку, как ёбаный джедай свой световой меч. Оружие, конечно, сомнительное, но другого у меня один хуй нет. Лазарев стоял в дверях, расслабленно привалившись плечом к косяку и выглядел пиздецки уставшим. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, но взгляд всё такой же тяжёлый и придавливающий к полу. Сука, вот какого хуя он тут забыл?! И срать я хотел, что это его дом, он вот все две недели, блять, приезжал после полуночи и уезжал с рассветом, так хули сегодня припиздил так рано?! — Эм… да, спасибо, — выдавливаю я. Как бы мне ни хотелось с размаху всадить эту лопатку прямо промеж его красивых глаз, приходится сцепить зубы и играть пай-мальчика. Что ж, раз мистер босс вспомнил о своей инвестиции — жопу ставлю, что ему от меня что-то понадобилось. Этот ёбаный мудак едва заметно кивнул, видимо, принимая мой ответ, и неторопливо пошёл прямо на меня. Аж интересно, блять, стало: вот эта его хищная грация — она у него врождённая или выработанная годами жизни в криминальном дерьме, где если ты не прыгнул первым, то сожрали тебя? Потому что двигался он реально как какой-то грёбаный ягуар — плавно и опасно. И, сука, абсолютно бесшумно. Как такая махина из литых мышц может перемещаться, не издавая ни единого звука?! Но нет, ни скрипа паркета, ни шороха ткани. Лазарев, кажется, на хую вертел не только нормы морали и уголовный кодекс, но и законы физики заодно — другого объяснения этой его ебучей левитации у меня просто нет. Он биоробот, не иначе. — Яичница? Ты серьёзно, Вань? — тянет он, заглядывая в мою сковородку. Скривился, сука, так, как будто я не яйца себе жарю, а протягиваю ему на лопатке кусок говна, щедро приправленный придорожной пылью. — Скажи мне, пожалуйста, я зачем напрягаю личных поваров, чтобы они готовили ресторанные блюда, если ты питаешься заказанной втайне пиццей, сухими бутербродами и вот… этим? Ой, посмотрите-ка на него! Хозяин зашел проверить сохранность имущества! Злится он, видите ли, что покупает своей комнатной собачке премиум-корм с трюфелями, а пёсик один хуй огрызки с помойки таскает и радостно точит их в углу. А потом до меня, блять, доходит. Доходит так резко, что я чуть лопатку не выронил. Этот полудурок вполне себе в курсе моего рациона. Он знает про вчерашнюю пиццу, которую я сожрал в три ночи прямо из коробки, знает про мои бутеры с сыром… А значит, нихуя я не был забытой фигуркой на полочке. Всё это время, все эти две недели, пока я думал, что я в отпуске, он, сука, был в курсе каждого моего грёбаного шага. Каждого куска, что я положил в рот. Конечно, глупо было мечтать, что такой параноик реально забудет о моём существовании в своём же доме. Но… Но мысль о том, что он за мной приглядывал, внезапно отзывается пугающей волной тепла где-то в районе солнечного сплетения. Всю мою, сука, жизнь всем на этой планете было кристально похуй, поел я или сдох под забором от голода. Сначала я был просто ошибкой рождения, потом — невидимым кодом, который ворует чужие данные и нигде не оставляет следов. А тут… этот мафиозный ублюдок на полном серьёзе хмурится из-за моей сраной яичницы. И пусть я понимаю — я нужен ему для дела. Пусть я для него просто инструмент, который должен быть в рабочем состоянии. Но один хуй… это чувство, что кто-то замечает, жив я там или нет, прошибает не хуже пули. В груди становится тесно, и я на секунду забываю, как дышать, глядя на его недовольную мину. Кажется, я окончательно поехал кукухой, если начинаю ловить кайф от того, что меня контролирует маньяк-перфекционист. Поэтому я лишь плотнее сжимаю челюсти, чтобы не ляпнуть какую-нибудь сентиментальную херню, и упрямо смотрю на шкварчащие желтки. — Я не могу эти деликатесы есть, у меня желудок под них не заточен, и ваще мне захотелось просто обычной еды, если ты вообще знаешь, чё это такое, — бурчу я, чувствуя, как уши начинают гореть, когда я перевожу на него взгляд из-под чёлки. Знаю, что выгляжу сейчас как сама невинность, поэтому с каким-то мазохистским кайфом наблюдаю, как раздражение в его тёмных глазах дрогнуло и начало таять. Ублюдок лишь тяжело вздыхает, закатывает глаза и отходит на безопасную дистанцию. И только когда он делает этот шаг назад, до меня доходит ещё одна удивительная, сука, вещь. Я слишком запоздало понимаю, что всё это время он был на опасно-близком расстоянии. Я буквально чувствовал исходящий от него жар и запах табака, но… он не коснулся меня. Ни пальцем. Как и обещал. И от этого осознания кроет почему-то ещё сильнее. — Твою обычную еду придётся отложить на потом. Сейчас иди собирайся, поедешь со мной. У тебя полчаса, — как-то устало выдыхает он, после чего разворачивается на каблуках своих охуительно дорогих туфель и так же бесшумно направляется к выходу. Эй, блять, алё! А вводные?! Куда собираться-то, мудила?! — А форма одежды? — ору я ему в след, не особо рассчитывая на ответ, если честно. Однако он тормозит и оборачивается в дверном проёме. Его взгляд медленно скользит по моему домашнему прикиду — обычным свободным шортам до колена и оверсайз-футболке, открывающей ключицы — и снова впивается прямо мне в глаза. Пиздец, у него реально фетиш, что ли, на этот зрительный контакт?! От этого взгляда вдоль позвоночника прокатывается странная волна мурашек. — Ты должен выглядеть, как мой сладкий мальчик, сам реши, что из твоего гардероба больше подойдёт под этот образ. И он всё-таки уходит, на ходу доставая из кармана телефон и принимаясь там что-то строчить. А я остаюсь стоять посреди стерильной кухни, всё ещё сжимая в руке лопатку. Вот и всё, Ванечка, твой all inclusive закончился, пора отрабатывать свою золотую клетку. С раздражённым щелчком выключаю плиту, мысленно прощаясь со своим так и не съеденным ужином, и обречённо плетусь наверх, собираться. Превращаться в сладкого мальчика для мафиозного босса. Блять.

***

Я стою посреди своей гардеробной, которую за эти две недели забили шмотками так плотно, будто я реально тупая подстилка, которой обязательно надо каждый божий день светить новую кофточку на Патриках. На полу уже живописной кучей валяются отбракованные варианты: кожаные штаны — слишком агрессивно, я в них скорее как БДСМ любитель выгляжу, а не как десерт; шёлковая черная рубашка — слишком пафосно и делает меня похожим на официанта; и несколько футболок, которые я сразу кинул в угол, потому что они слишком обычные, а Лазарев, блять, явно не обычный вечер планирует. Раньше всё было просто. Для тех жирных мразей, которых я сливал до этого, «сладкий» означало «доступный». Нацепил короткие шорты, чтобы задницу обтягивали, какую-нибудь сеточку или розовый укороченный худи на голый торс, на лицо выражение «я дебилушка и хочу кушать» — и вуаля, клиент пускает слюни и теряет бдительность. Но Лазарев… этот мудила другой. Он не выглядит как человек, которому нужно дешёвое шоу с блёстками. Он эстет, сука, и перфекционист до мозга костей, у него в доме даже складки на шторах по линеечке отутюжены. Что в его башке творится, когда он говорит «сладкий»? Ему нужно, чтобы я выглядел как невинный девственник, которого он только что совратил? Или как дорогая эскортница, которую не стыдно показать своим таким же отбитым друзьям-мафиози? — Пиздец, — шепчу я, зарываясь руками в вешалки. — Лазарев, ты можешь хоть раз выдать чёткое ТЗ, а не эти свои метафоры ебучие? Мой мозг буксует. Я привык считывать людей, но этот тип для меня — зашифрованный файл с битыми секторами. Я вспоминаю, как он смотрел на мои ключицы на кухне. Как его взгляд задерживался на моей шее, когда я притворялся спящим на крыльце. Ему нравится контраст, да? Моя бледная кожа и этот его вечно давящий черный официоз. Окей, поиграем в контрасты. Я выуживаю из глубины шкафа тонкий, почти невесомый кашемировый джемпер цвета топлёного молока. Он мягкий, сука, до безумия, и настолько тонкий, что при определённом свете будет понятно — под ним ничего нет. К нему в пару — узкие, идеально сидящие светло-серые брюки из мягкой шерсти. Ремни и прочие аксессуары я решаю скипнуть, боясь перегрузить образ. Я быстро переодеваюсь, стараясь не смотреть на своё отражение, пока штаны не застёгнуты. Натягиваю джемпер. Он чуть великоват, рукава приходится немного подвернуть, а широкий вырез открывает именно то, на что этот садист так любит пялиться — шею и ключицы. По итогу из зеркала на меня смотрит кто-то очень хрупкий, очень дорогой и… пиздец, какой беззащитный. — Фу, блять, — морщусь я своему отражению. — Аж смотреть тошно. Я взъерошиваю свои кудри, старательно придавая им образ вытащенного из постели мальчика, что делает моё лицо ещё более мальчишеским и мягким. Я выгляжу именно так, как он просил. Как сладкий, нежный мальчик, которого хочется облизать с ног до головы. И от осознания того, насколько точно я попал в этот образ, у меня начинает неприятно сосать под ложечкой. Потому что если я так легко считал его мысли… значит, он уже пробрался мне в черепную коробку гораздо глубже, чем я готов себе признать. Всё, Ваня, кончай думать о хуйне и выдыхай. Пора идти на заклание к мистеру боссу. Покинув комнату, я начинаю медленно спускаться по широкой лестнице, стараясь шагать бесшумно, насколько это вообще возможно в новеньких лоферах, которые пришлось натянуть на босу ногу. Ощущение странное — кожа к коже, дорого и до тошноты статусно, словно я реально принадлежу к этому миру стерильного пафоса, а не к миру прокуренных подвалов и мерцающих строчек кода. Лазарев уже ждет внизу. Он стоит у подножия лестницы, напряженно вперившись в экран телефона, а между бровями залегла глубокая складка — явно какой-то рабочий геморрой разгребает. Пиздец, прям сцена из подростковой мелодрамы, как будто сейчас он возьмёт меня под ручку и мы помчимся на выпускной из старшей школы, и в конце вечера я по канону жанра отдамся ему на заднем сидении машины его отца. Блять, какая же хуйня лезет мне в голову на фоне стресса. А когда эта уёба слышит мои шаги и таки обращает на меня внимание — я замираю. Вижу, как его тёмные глаза скользят по моему прикиду, и как он искренне, почти ошарашенно приподнимает брови. — Достаточно сладко, Папочка? — елейным голоском цежу я. Делаю шаг навстречу, плавно покачивая бедрами, а у самого внутри всё сжимается от опаски. Блять, а вдруг я нихуя не угадал? Ни с этим уютно-блядским образом, ни с тем, как его сейчас назвал. За «папочку» можно и пулю в колено получить от такого отбитого. — Идеально, — тяжело рубит Лазарев. Его взгляд намертво фокусируется на глубоком вырезе джемпера, прямо на моих открытых ключицах, и я с ужасом замечаю в его карих глазах какой-то, блять, крайне опасный огонёк. Становится, мягко говоря, не по себе. А если называть вещи своими именами — то ебануться как жутко. Он смотрит так, будто прямо сейчас мысленно меня раздел, выебал, и одел обратно. — Мы едем на домашнюю вечеринку к одному моему… коллеге, — Лазарев убирает телефон во внутренний карман пиджака, мгновенно переключаясь в рабочий режим. — Твоя задача на этот вечер следующая: сидишь у меня на коленях и мурлычешь мне в шею какую-нибудь хуйню о том, что тебе здесь слишком громко, что ты не понимаешь, о чем все эти серьёзные дяди говорят, и вообще очень-очень хочешь домой в мою кроватку. Я лишь коротко киваю, спокойно проглатывая эту информацию. Для кого-то другого перспектива весь вечер тереться о криминального босса на глазах у толпы мафиозников стала бы поводом для панической атаки, но для меня это — база. Изначальная специализация, так сказать. Я за эти годы столько раз косплеил ручную зверушку, что для меня это как два пальца обоссать. Моя психика для таких моментов давно выстроила железобетонный фаервол: тело делает свою работу, мозг находится в спящем режиме. Меня тошнит от их прикосновений внутри, но снаружи я отработаю на сто из ста. Тем более, ради конспирации я буду самой ласковой куколкой в мире. — Когда заебёшься косплеить капризный аксессуар — просишься в туалет, — продолжает чеканить Лазарев. — И в этот момент тебе надо будет получить удаленный доступ к компьютеру владельца и вытащить оттуда всё, что поможет мне его закопать. Справишься? А вот тут моё спокойствие даёт трещину. Я понимаю, что суть моей работы не поменялась, но уровень сложности только что пробил ебучий потолок. Одно дело — хакнуть систему в тихом особняке, пока хозяин пускает слюни на диван под лошадиной дозой снотворного. И совсем, сука, другое — провернуть тот же фокус в незнакомом доме, который битком набит людьми, вооруженной охраной и параноиками с криминальным прошлым. Одно неверное движение — и меня сразу же накачают свинцом, и никакой, сука, Лазарев меня не спасёт. Но хули делать. И не такое дерьмо ломали. Выхода-то всё равно нет. — Справлюсь, — ровно отвечаю я, скидывая маску и возвращаясь к своему привычному тону. — Но мне нужен будет с собой планшет, а в идеале вообще ноут с моим софтом. С телефона я такую махину не вытяну. Только как я его туда протащу? На таких тусовках на входе наверняка шмонают так, что даже мышь с флешкой в заднице не проскочит. Мою технику сто проц отберут. — Я решу этот вопрос, — не моргнув глазом, обрывает Лазарев. Застёгивает пиджак и кивает на дверь. — Пошли. И я ему верю. Просто киваю и иду следом, забираясь в тонированный Майбах. Потому что, несмотря на весь пиздец ситуации, я уже успел выучить одну истину: такие, как этот мудозвон, слов на ветер никогда не бросают. Сказал, что решит, значит — решит. Моё дело — просто не проебать свою часть сделки.

***

Только Майбах плавно тормозит у кованых ворот чужого, сияющего огнями особняка, Лазарев меняется в лице. Буквально за секунду расчетливая холодность сменяется на уверенную вальяжность хозяина жизни. Дверь открывается, мы выходим в прохладу ночи. И не успеваю я сделать и шага к крыльцу, как тяжелая ладонь ложится мне на талию и по-хозяйски притягивает к тёплому боку. Внутри всё инстинктивно сжимается в пружину, но мозг бьет по тормозам. Конспирация. Я послушно расслабляю мышцы, выдыхаю и жмусь ближе, привычно закидывая руку ему на поясницу. Как влитой. Идеальная живая декорация в нежно-молочном кашемире на фоне чёрного дорогого костюма. На входе, как я и ожидал, нас встречает серьёзный шмон. Два амбала размером со шкаф с антресолью преграждают путь. Сначала один из них деловито, но с явным почтением прощупывает самого Лазарева. Тот стоит абсолютно спокойно, лениво оглядывая двор. Затем второй охранник, поигрывая металлоискателем, делает шаг ко мне. Ну ок. К этому дерьму я готов. Я привычно, с легким вздохом покорной содержанки расставляю ноги на ширину плеч и развожу руки в стороны. Мысленно отключаю нервные окончания, готовясь к тому, что по мне сейчас начнут шарить чужие — чужие, блять — ненавистные руки. Тяжёлая ладонь в чёрной перчатке ложится мне на плечо и меня едва заметно передергивает. — Руки убрал. Голос Лазарева звучит негромко, но до того убийственно-спокойно, что ночные цикады, кажется, перестают стрекотать. Я замираю с вытянутыми руками. Охранник тоже застывает, тупо уставившись на моего спутника. Я вообще нихуя не понимаю происходящего. Я же чист, оружия у меня нет, электроника и ноут остались в тачке Лазарева, хули он сцену закатывает?! — Сергей Вячеславович... протокол. Это стандартная процедура, вам ли не знать, — бормочет шкаф, явно чувствуя себя неловко. Убирает руку с моего плеча, но делает попытку присесть на корточки передо мной, вновь протягивая свои лапы, но на этот раз к моим ногам. То, что происходит дальше, мой мозг даже не успевает толком зафиксировать. Я даже моргнуть не успеваю, богом клянусь. Воздух вспарывает смазанное движение, а в следующую секунду раздается абсолютно тошнотворный, но отчетливо громкий хруст. Шкаф орёт дурниной, сгибаясь пополам. Ловлю ёбаный шок, понимая, что Лазарев в одно неуловимое движение перехватил ту ладонь, которая только что посмела мазнуть по моей икре, выломал её под неестественным углом и сейчас жестким болевым приемом впечатывает стокилограммового мужика мордой в асфальт. Пиздануться, блять. Второй охранник тут же с матами выхватывает из-под пиджака ствол, беря нас на мушку. И синхронно с ним, с металлическим лязгом, два телохранителя Лазарева, стоявшие до этого молчаливыми тенями, выхватывают свои пушки, направляя их в голову охраннику принимающей стороны. Пиздец. Мамочка, пожалуйста, воскресни и роди меня обратно. Мы на входе, блять, мы ещё даже до канапешек не дошли! Похоже, моя карьера шпиона закончится прямо здесь, в стиле кровавой свадьбы из «Игры престолов». Это будет просто охуенный первый выход в свет, короткий, но яркий, как выстрел в голову. — Я, блять, сказал убрать от него руки, — уже не сдерживаясь, сквозь зубы цедит Лазарев, продолжая выкручивать руку стонущего бугая на земле. — Или мне расценить это как недоверие ко мне лично? Ты думаешь, я могу протащить с собой крысу? Думаешь, я настолько потерял хватку, что не пробиваю собственные игрушки до седьмого колена?! Охранник под ним пускает слюни и хрипит что-то про «случайность» и «не подумал». Второй с пистолетом трясётся так, что, кажется, сейчас реально пальнет от нервоза. А я тупо стою, со всё еще полурасставленными в стороны руками, боясь шевелиться, дышать, моргать и отсвечивать. Мечтаю превратиться в жука и забиться под ближайший куст или, ещё лучше, телепортироваться прямиком на Марс. Внутри плещется хтонический ужас: этот мудила реально пиздец отбитый! Конченый, блять, социопат, импульсивный хуй! Но где-то там же, под сковавшим меня страхом, разливается обжигающее тепло. Меня ещё никогда в жизни так не защищали. Выломали руку за одно только прерванное прикосновение. Мне пиздануться, как страшно, что я оказался в лапах такого маньяка, но от того, что я под таким непробиваемым щитом, становится как-то… приятно, что ли. Охуеть просто. Я точно больной. Когда этот пиздец достигает наивысшей точки и в воздухе начинает отчётливо пахнуть свинцом и свежей кровью, Лазарев... просто отпускает бугая. Вот так, сука, буднично разжимает пальцы, отряхивает их, выпрямляется во весь свой немалый рост и делает короткий, едва заметный жест левой рукой. Его охрана так же бесшумно и синхронно, как роботы, опускает стволы и убирает их под пиджаки. Никто не проронил ни слова. И всё. Атмосфера с щелчком переключается обратно на светский прием. Где-то вдалеке начинает снова играть лаунж, слышится смех гостей и звон бокалов. И эта идиллия была бы почти совершенной, если, сука, не брать в расчёт стонущего у наших ног охранника, который скорчился пополам и баюкает изувеченную кисть, прижимая её к груди. Лазарев с пуленепробиваемым спокойствием достаёт из кармана белоснежный платок, брезгливо протирает ладонь от невидимой грязи, после чего кидает его прямо на стонущего мужика, и снова цапает меня за талию. — Идём, сладкий, — абсолютно равнодушно бросает он, ведя меня внутрь дома с таким видом, будто красную дорожку раскатали персонально для нас. Я перебираю ногами на автопилоте. Я всё еще в состоянии глубочайшего ахуя, смешанного с каким-то адреналиновым кайфом. Мы проходим мимо второго амбала, который тут же опускает глаза в пол, не рискуя даже взглядом встречаться с моим боссом. И у меня вдруг, на волне этого неадекватного куража, просто срывает тормоза. Оказавшись у самых дверей, я оборачиваюсь, смотрю прямо в ошалевшие глаза этого шкафа и... с самодовольной улыбочкой показываю ему язык. Мелко, тупо и по-детски? Абсолютно. Но как же, сука, приятно! Выкуси, ублюдок! Моя крыша явно потяжелее вашей. Бонусом я краем глаза отмечаю, что после этой кровавой прелюдии охрану Лазарева пропускают внутрь без малейшего намёка на досмотр — никто даже пикнуть не посмел. Становится понятно, на кой хуй он устроил эту сцену. Вот же гениальный сукин сын. Уже оказавшись в полумраке просторного холла особняка, я по привычке жмусь к высокому плечу Лазарева. Вокруг суетятся официанты, шуршат платья чьих-то содержанок, пахнет сигарами и дорогим парфюмом, но для меня всё это пока как в тумане. Я слегка мнусь, кусая губы. Моя грёбаная уличная независимость орёт, что благодарить этого садиста — унизительно. Но это обжигающее чувство защищенности внутри перевешивает всё остальное. Я вскидываю голову, глядя на Лазарева снизу вверх. Он, блять, стоит скала скалой — ни один мускул на этом красивом лице не дрожит. Этот социопат просто сканирует взглядом периметр, как будто бы ничего неординарного не произошло. Хотя, для него, наверное, ломать кости — это такое же привычное дело, как для меня ломать чужие криптокошельки. — Спасибо, — всё-таки наступив на горло собственной гордости, тихо, но по-настоящему искренне произношу я. Лазарев чуть удивленно опускает на меня свой взгляд. На секунду в этих темно-карих льдинах мелькает что-то, похожее на снисходительную улыбку. Но он тут же возвращает себе серьёзность и отвечает так тихо, чтобы это было слышно только мне: — Ты сказал мне, что ненавидишь, когда тебя трогают. А я, заключая сделку, пообещал тебе безопасность. Это значит, что пока ты со мной — трогать тебя могу только я. И только в оговоренных рамках. Бамс, нахуй. Фаталити. Я не выдерживаю и тихо, нервно хихикаю прямо ему в плечо. Неосознанно подаюсь еще ближе, буквально прилипая к его дорогущему костюму, и зарываюсь носом куда-то в район его плеча. В нос бьет запах табака, дерева и власти. И я думаю: пиздец, видимо, Бог всё-таки есть на этом свете. И он, сука, наконец-то про меня вспомнил, раз после стольких лет дерьма послал мне такую ёбнутую, но всё же райскую жизнь. — Тогда веди меня, Папочка, — мурлычу я ему, окончательно вживаясь в роль. Но теперь делаю это даже с удовольствием.

***

Первый час вечер тянется так тягуче-лениво, будто я попал не на сходку криминальных авторитетов, а на ебучий бал дебютанток в девятнадцатом веке. Огромная зала, люстры размером с половину меня, шуршание тяжёлых платьев и фальшивый смех, от которого челюсть сводит. Я исправно выполняю свою роль: таскаю тарталетки и канапешки с подносов мимо проплывающих официантов, запихиваю в себя красную икру вперемешку с каким-то заморским сыром и мелкими глотками цежу ледяное игристое. Грамм сто на весь вечер — мой личный лимит, учитывая, что если я хоть немного захмелею и проебу концентрацию, цена моей ошибки будет измеряться не в рублях, а в количестве дырок в моей тушке. Этот блядский бокал — мой единственный щит, за который я прячусь, когда кто-то из мимо проходящих мудил пытается заглянуть мне в глаза. Я осматриваюсь, нацепив маску скучающего ангелочка, и чувствую, как под кашемиром джемпера липкой змейкой ползёт осознание собственного ничтожества. Я не вижу ни одного знакомого лица. Вообще ни одного. Это значит только одно: до заключения этой ебучей сделки я реально плавал где-то на мелководье, ловя слепых мальков и считая себя невъебически охуенным рыбаком. А здесь... здесь рыбки другого калибра. Чертовы мегалодоны, которые могут перекусить меня пополам и даже не заметят хруста костей. Я вдруг осознаю, что если бы не горячая рука Лазарева на моей талии — я бы уже давно забился в самый темный угол и начал молиться. Пожалуй, это первый раз в моей жизни, когда я до смерти боюсь не того, что меня касается чужой человек, а того, что эта рука вдруг исчезнет. Прижавшись к его боку, я почти неосознанно сжимаю пальцами лацканы его пиджака, вцепляясь в дорогую ткань так, будто это мой единственный спасательный жилет посреди океана с акулами. И он, кажется, чувствует мой мандраж, потому что на миг прижимает меня к себе еще жестче. А потом этот уёбок едва заметно кидает взгляд на свои наручные часы, наклоняется к моему уху, обжигая дыханием, и коротко роняет: — Пора. Он не спрашивает — он просто тащит меня за собой вглубь дома. Официанты и гости расступаются, как Красное море перед Моисеем, и черед пару минут мы оказываемся в какой-то охуевшей гостиной, которую я раньше видел разве что в кино про итальянскую мафию.  Всё по канону, блять, жанра: густой полумрак, плотная завеса от сигарного дыма, низкий столик, заставленный тяжелыми бокалами с виски, и огромные кожаные диваны, на которых вальяжно восседают сильные мира сего. Пиздец, ну почему нельзя было просто устроить пижамную вечеринку с приставкой, а?... Им так обязательно нужно косплеить крёстных отцов в этой удушающей ауре? Мы устраиваемся на одном из свободных диванов, Лазарев тянет меня к себе, и я привычно устраиваюсь вполоборота на его коленях, стараясь не смотреть ни в чью сторону. Но я, блять, чувствую. Затылком, сука, чувствую этот пристальный и ненормально тяжёлый взгляд, который буквально прожигает во мне дыру. Я веду плечом, якобы расслабленно оглядываясь, и натыкаюсь на встречный огонь. Там, на боковом диване, чуть в тени, сидит какой-то мудила. На вид лет пятьдесят, статный такой, с благородной проседью в волосах и такой идеальной осанкой, будто у него вместо позвоночника вставлен лом. И он пялится. Не так, как остальные — с сальным интересом к новой подстилке Лазарева, нет. Он смотрит на нас пристально, почти не мигая, с каким-то странным выражением, от которого у меня желудок делает кульбит. Это до тошноты неуютно, потому что я его не узнаю. А он на меня смотрит так, будто я его первенца убил. — Папочка... — шепчу я Лазареву на ухо, прижимаясь губами к его горячей коже и чувствуя, как его пульс бьется мне в губы. — Этот седой на углу... он смотрит так, будто сейчас вышибет мне мозги. Кто это? И почему он хочет меня сожрать? Тёплая ладонь Лазарева успокаивающе сжимает моё бедро сквозь ткань брюк, почти незаметно. Так, что этого жеста не видит никто из сидящих в этой прокуренной гостиной. Он делает вид, что мягко целует меня в висок, чуть повернув голову, и я чувствую горячее дыхание у самого уха. — Понятия не имею, почему он так на тебя пялит, но я разберусь, — его шёпот обволакивает меня, заглушая тревогу. — Расслабься, не думай о нём. Просто сиди тихо. Я тяжко, показательно вздыхаю, мол, скучно мне тут с вами до ужаса, и просто опускаю голову ему на плечо. Ну ок. Если босс сказал расслабиться — будем расслабляться. Я врубаю в голове режим энергосбережения и отключаюсь от реальности. Начинаю думать о всякой хуйне, чтобы не сойти с ума от напряжения. Вот сейчас выходит новая RPG-шка, надо бы купить её, как только выйдет. Или вообще выпросить у Лазарева, чтобы мне одну из гостевых комнат выделили под кабинет, установить туда самый мощный комп, который только можно собрать, и поставить геймерское кресло с вибромассажем… В общем — я улетаю в свои фантазии, в пол уха слушая гул этих низких голосов. Тело работает на автопилоте. Кончиком пальца я лениво играюсь с краем расстегнутого воротника на рубашке Лазарева, иногда поднимая голову и чисто рефлекторно, чтобы не выходить из роли, легонько касаюсь губами его напряженной шеи или жёсткой линии челюсти.  — Серёж, а что это за тактильное чудо? — вдруг спрашивает один из уёбков, сидящий напротив. Я как раз в этот момент оставляю очередной ленивый поцелуй на горячей коже, и от неожиданного вопроса слегка замираю, вжимаясь в своего ублюдка телом. — Подобрал на улице, — спокойно, даже как-то лениво отзывается Лазарев, пропуская мимо ушей ироничную интонацию. Его рука, всё это время лежавшая на моей талии, начинает медленно скользить вдоль моего позвоночника вверх и вниз. От этого движения по спине разбегаются мурашки. — Сбежал из дома, напился, каким-то чудом пробрался на территорию и уснул на крыльце. А потом попросился остаться, и я не смог отказать. Сильно умоляющие глазки… Он делает паузу, и его пальцы мягко оглаживают мою шею у основания черепа, заставляя невольно выгнуть спину. —…да и ротик рабочий, правда, сладкий? Лазарев переводит свой тяжелый, пронзающий взгляд прямо на меня. Отставляет свой рокс с виски, из которого, я клянусь, он не сделал ни одного, блять, глотка. Его освободившаяся рука медленно поднимается и с какой-то откровенной нежностью проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Гореть мне в аду за то, насколько мне сейчас хорошо от этого касания. — Угу, мой Папочка самый лучший, — мурлычу я, растягивая губы в самой тупой, самой блаженной улыбочке, на которую способен. Зал тут же наполняется снисходительным гоготом и на меня окончательно забивают хуй. Ну и класс, мне же лучше.  Ещё через пару десятков минут я окончательно выпадаю из реальности. Сижу и на полном серьёзе обдумываю охуенный план: а можно ли будет втихаря замутить у Лазарева дома небольшой ремонт? Ну так, чисто цветовых акцентов добавить, шторы поменять с этих скучно-серых на жёлтые, или неоновую подсветку под потолком пустить... Интересно, он мне за это просто профилактической пизды даст и сломает пальцы, или всё-таки сразу закопает на своём драгоценном газоне? Мои архитектурные размышления прерываются, когда ладонь этого придурка вдруг медленно поднимается по моей спине к шее. Длинные пальцы зарываются в мои кудри на затылке и неожиданно жёстко сжимают их у самых корней. Я вскидываю взгляд, еле подавив писк, но лицо моего хозяина, блять, остаётся абсолютно безмятежным и каменным. Ага. Сигнал принят. Очевидно, это был тонкий намёк, что я начал сливаться с интерьером кожаного дивана, и надо бы отыгрывать ручную тупую подстилку поактивнее. Решаю прислушаться к окружающему бубнежу. Как раз в этот момент эти разодетые уебаны с умным видом обсасывают тему вывода капитала и чьих-то новых офшоров. Понял, принял. Начинаем ёбаное шапито. Я нарочито капризно ёрзаю на каменных коленях Лазарева, специально ощутимо трусь о его бедро и, лениво растягивая гласные, тяну на половину гостиной: — Папочка-а… а офшоры — это какой-то красивый курорт, да? Как Альпы? Ты меня туда свозишь, пожа-а-алуйста? В душной гостиной на секунду повисает звенящая тишина, а затем со всех сторон раздаётся дружный, снисходительный гогот старых ублюдков. Они буквально ржут надо мной, перемигиваясь, а у меня внутри вспыхивает такой ядовитый гнев, что аж ногти впиваются в собственные ладони, чтобы не сорваться. Убить их всех хочется. Хочется подорваться со своего места, схватить со столика нож для колки льда и собственноручно вырвать кадыки каждому из этих смеющихся сукиных сынов. Уёбки, блять, конченые. Паскуды ебаные, возомнившие себя властелинами мира. — Нет, сладкий, это не курорт. Это наш скучный бизнес-термин, — снисходительно отзывается главная паскуда этого вечера. Его пальцы продолжают перебирать мои волосы, уже мягко, без того предупреждающего нажима. — Не забивай свою очаровательную головку этой ерундой. Ну уж нет, Серёжа. Твои приятели хотели посмеяться над тупым шлюшонком? Сейчас я им, блять, устрою театр одного актёра. Не выходя из образа, я картинно надуваю губы и начинаю откровенно канючить на самых высоких нотах: — Ну нееет... Ты мне врё-ё-ёшь! Папочка, ты всё врёшь! Таким красивым словом точно должен называться какой-нибудь остров с пальмами и белым песочком! Это ты просто меня с собой брать не хочешь, чтобы я тебе там серьёзные дела делать не мешал! Ну отвези меня на Офшоры, ну пожа-а-алуйста! Ржач в комнате становится только громче. А я утыкаюсь пылающим от злости лицом в Лазаревское плечо, скрывая своё маниакальное желание придушить каждого из этих уёбков. Лазарев же только снисходительно усмехается, и его ладонь на моем затылке сжимается сильнее, с силой придавливая мою голову ещё ближе к своему плечу. Ощутимо так, сука, придавливая, явно напоминая, кто тут главный дрессировщик. — Да отвезу я тебя, отвезу, — роняет он с ленцой в голосе, обращаясь ко мне как к капризной болонке. — Если сейчас заткнёшься и будешь очень хорошим мальчиком до конца вечера. Я в ответ максимально картинно и обиженно фыркаю, высвобождаюсь из его захвата и скрещиваю руки на груди, выпячивая нижнюю губу. — Ты злой! Вот честное слово! Я обиделся! — я обвожу взглядом присутствующих уёбков, стараясь максимально правдоподобно изобразить скуку высшего разряда. — И вообще, вы все страшно нудные. Ни одной интересной темы... только цифры, да цифры, миллионы туда, миллионы сюда... ску-ко-та! И курите ещё много, фу, у меня аж голова закружилась... Папочка, можно мне... ну... в туалет? Умыться хочу. Ублюдок кривит свои идеальные, сука, губы в полуулыбке и коротко кивает. — Иди, — бросает он, и я, строя из себя оскорбленную невинность, аккуратно сползаю с его колен. Стоит мне встать и отойти на пару шагов, как за моей спиной материализуется один из местных шкафов-охранников. Сопровождение, блять, по высшему разряду. Решили, что я по дороге в уборную вынесу всё столовое серебро? Я оборачиваюсь на Лазарева с немым вопросом в глазах, якобы напуганный этим амбалом, но эта уёба лишь машет рукой, прогоняя меня, как назойливого комара. Ну охуеть, спасибо, успокоил.  Уже отворачиваюсь, когда замечаю, как Лазарев достаёт из кармана телефон, лениво прокручивая его в пальцах и что-то тапает по экрану. Но местный шкаф подталкивает меня в спину, не давая мне время на осмысление манёвра моего босса, так что я послушно плетусь на выход из комнаты. Мы молча идём по длинному коридору. Я специально чуть покачиваюсь и иду неровно, мол, шампанское в голову дало. А вот возле туалета меня ждёт сюрприз — прямо навстречу нам оттуда выходит Стас. Он замечает нашу группу, состоящую из меня и хмурого амбала, и тут же останавливается, складывая руки на груди. Профессионал, сука, лицо кирпичом. — Ванятка? Всё хорошо? Где Босс? Ты почему один? — спрашивает он, преграждая путь. — Ой, Стасик, не переживай ты так! — я щебечу, ослепительно улыбаясь и чуть ли не в ладоши хлопая. — Просто устал я от их скучных разговоров, эти взрослые дяди такие зануды! Решил вот умыться и подышать, а этот добрый дядя меня вежливо провожает, чтобы я не потерялся в этом огромном замке! Какие же тут все душки, правда? Я машу рукой охраннику за спиной, а тот явно чувствует себя идиотом. Стас — настоящий кремень, и бровью не ведёт на мой словесный понос. Он лишь коротко кивает и стреляет взглядом в амбала: — Понял. Иди. И тут же заводит какую-то техническую шарманку с этим охранником, мол, «слышь, а чё у вас тут по контуру, Радик говорил, замена была?», технично отодвигая его от двери и заговаривая зубы. Мастер, блять, вот чисто мастер отвлечения внимания. Аплодирую стоя. Я проскальзываю в туалет, захлопываю тяжелую дверь и судорожно проворачиваю щеколду. Фух, блять. Сердце колотится в горле, как бешеное. Я оборачиваюсь к широкой мраморной раковине и едва сдерживаю радостный крик, закусывая костяшку пальца — там, прямо между элитными мыльницами и стопкой идеально белых полотенец, стоит мой родной матовый корпус. Мой ноут. Мой единственный друг в этом мире порока и лжи. — Ну что, ушлёпки, попляшем? — шепчу я, подлетая к технике и мгновенно откидывая крышку. — Сейчас я вам состряпаю такие Альпы, что вы охереете. Экран вспыхивает, по глазам бьет привычный свет интерфейса, и я чувствую, как паника окончательно отступает, сменяясь охотничьим азартом. Я сажусь на пуфик в углу, ставлю ноут на колени, и на несколько минут туалет превращается в филиал моего личного хакерского логова.  Поехали. Первая задача — обойти местную сетку. Как я и думал, внутри дома она почти не защищена, основной упор сделан на внешний контур. Наивные ублюдки. Почему-то все эти ебучие толстосумы думают, что главная угроза всегда снаружи. Я вскрываю их Wi-Fi за тридцать семь секунд чисто на автомате, даже не задумываясь. Теперь самое интересное — найти центральный сервер, а в идеале — личный комп владельца, который сейчас сидит в главном зале и спокойненько хлещет виски. Лазарев сказал, что нужно всё, что поможет его закопать. А это значит, что меня интересуют не просто какие-то скрытые счета, а настоящее грязное бельё. Переписки, видео, аудио... всё, что они прячут за семью замками. Я сканирую сеть и быстро нахожу его — изолированный кластер с пометкой «кабинет». То, что надо. Я запускаю свой фирменный скрипт — кастомного трояна, замаскированного под системное обновление, и с удовольствием наблюдаю, как индикатор выполнения ползёт к ста процентам. Десять секунд, двадцать, тридцать... готово. Я внутри. Полный, блять, доступ ко всем файлам до единого. Ай да я, ай да молодец. Начинаю копать. Сначала стандартный набор любого грешника: кривые финансовые отчеты, схемы по отмыву денег через благотворительные фонды. Скучно, ребятки, и пиздец, как банально. Лазарев, если я притащу ему эту муть, сразу же выставит меня обратно за порог, решив, что я бесполезная хуйлуша. Копаю глубже. Личная папка, которая тоже зашифрована, но уже гораздо серьёзнее. Вскрываю и её, наслаждаясь треском их убогой защиты под натиском моего кода. Внутри... о, а вот это уже интереснее! Целый архив фотографий и видео. Не просто любовницы-эскортницы. Гораздо моложе. Некоторые из них выглядят так, будто им едва исполнилось четырнадцать. Блять, какая же вы всё-таки мразь, господин мафиози. Это уже тянет на серьезный срок, но я чувствую — это ещё не всё. Это только верхушка айсберга. Должно быть что-то ещё, что-то страшнее. И я это нахожу на свою же, сука, голову. В самой заднице последней скрытой директории, под семью слоями шифрования. Несколько коротких видеофайлов. Превью — непроглядная темнота. Форматы странные, нестандартные. Я открываю один из них в безопасном плеере и сжимаю зубы до скрипа, когда на экране появляется изображение. Пыточная. Реальная, сука, пыточная камера где-то в подвале. В кадре двое — хозяин этого дома и какой-то несчастный, прикованный к столу бедолага. Качество картинки хреновое, но суть передана более чем красноречиво. Пиздец. Во что я, блять, вообще ввязался? Пальцы просто летают по клавишам, выбивая бешеный ритм. Сердце колотится где-то в районе кадыка, пока грёбаная полоска загрузки в двадцатый раз за вечер испытывает мои нервы на прочность. Давай же, сука, давай ещё быстрее! Облако потянуло данные. Зашифрованный туннель держит связь, и я буквально кожей чувствую, как терабайты компромата, от которого у любого нормального человека заледенеет кровь, утекают на мои анонимные сервера. Пять секунд... три... одна... Есть! Я тут же закидываю скрипт на очистку логов — эта малышка сотрет любые упоминания о моём визите, подменит время входа и заставит систему админа думать, что всё это время она просто мирно спала. Подчищаю за собой всё под ноль, захлопываю крышку ноута и на секунду приваливаюсь лбом к холодному пластику. Блять. От этих видео перед глазами до сих пор стоят кровавые пятна. Но сейчас некогда обтекать, надо валить. Я бережно задвигаю ноут в самую глубь тумбы под раковиной, за стопку запасных полотенец. Стас, судя по всему, настоящий профи — если протащил его внутрь, значит, заберёт и обратно, не задавая лишних вопросов. Быстро привожу себя в порядок: ополаскиваю лицо ледяной водой, чтобы смыть нахлынувшую бледность, взъерошиваю кудри. Натягиваю на лицо самую беспечную и сладкую улыбку из своего арсенала и выхожу в коридор. Там всё тот же натюрморт: Стас и местный хмурый верзила. Я, не мешкая ни секунды, подлетаю к Стасу, по-хозяйски цепляю его под локоть и начинаю восторженно щебетать на весь коридор: — Стасик, а ты представляешь, Папочка пообещал свозить меня на Офшоры! Он у меня самый-самый лучший в мире, правда же? Я там буду загорать и пить кокосы... Ты завидуешь мне, да?  Местный верзила при виде этого зрелища и моей «интеллектуальной» беседы аж кривится, выдавая смесь брезгливости и жалости к Лазареву, который связался с таким сокровищем. Понимаю тебя, мужик, я бы и сам себе в ебало прописал за тот уровень тупизма, который приходится выдавать. Правда, Стас тут же награждает этого придурка таким тяжёлым взглядом, что тот, кажется, прямо сейчас пойдёт рыть себе могилу в лесу. Наш начальник охраны мягко, но настойчиво отстраняет меня от своего локтя. — Очень рад за тебя, Ванятка, — монотонно отвечает он. — Но Босс просил тебя не задерживаться. Возвращайся в зал. Он коротко кивает местному охраннику, мол, веди эту катастрофу обратно. Я тут же, не теряя энтузиазма, перетекаю к приставленному верзиле. Вцепляюсь в его мощное плечо, снова беру под ручку и буквально утаскиваю его по коридору за собой. — Ой, а ты, дядь, был на Офшорах? — я заглядываю ему в глаза с самым дебильным восторгом. — Расскажи, а там красиво? А там пальмы настоящие или как в Геленджике? А там солнышко не слишком злое, мне же вредно обгорать, у меня кожа нежная! Бедный амбал лишь тяжело вздыхает, стараясь шагать как можно быстрее, чтобы поскорее сдать меня на руки Лазареву. Он даже не представляет, что прямо сейчас за моей сладкой улыбочкой скрывается цифровой приговор для его хозяина, а его самого я только что мастерски увёл подальше от туалета, чтобы наш человек мог вынести мой ноут обратно. Я влетаю в зал, как на крыльях, и с разгона плюхаюсь обратно на колени к Лазареву. Обнимаю его за широкие плечи, почти висну на шее, и доверчиво укладываю голову на плечо. Внутри всё ещё полыхает адреналиновый пожар, сердце хуярит об рёбра в каком-то эпилептическом темпе — перед глазами до сих пор кадры из того подвала — но стоит горячей ладони мистера босса уверенно лечь мне на спину, как меня начинает понемногу отпускать. — Я уже не обижаюсь, Папочка, — оповещаю я на всю гостиную, растягивая губы в самой сияющей улыбке. Подаюсь вперед и снова смазанно целую его в шею, чувствуя, как ускоряется его пульс под моими губами. Лазарев молчит. Его пальцы медленно, почти гипнотически зарываются в волосы на моей макушке, успокаивающе перебирая пряди. Это прикосновение, по идее, должно пугать, но вместо этого оно вводит меня в какой-то странный транс. Меня хватает ещё примерно на тридцать минут. Какое-то время я честно изображаю идеальную куклу, но мерцающее где-то на подкорках знание о том, что лежит у меня в облаке, не дает сидеть смирно. Адреналин требует выхода, и я начинаю откровенно ёрзать. Тёрки о поставках в порту кажутся мне бесконечным белым шумом. Я прижимаюсь губами к самому уху Лазарева и нарочито громко, так, чтобы это слышали все сидящие рядом ублюдки, шепчу: — Папочка, я та-а-ак устал… когда мы уже домой поедем? Я уже очень хочу в твою кроватку… ммм… — я вкладываю в свой голос столько фальшивой страсти, сколько могу, параллельно прикусывая Лазарева за мочку уха. — Эти кружевные трусики сегодня так натёрли… они такие тесные. Хочу, чтобы ты снял их с меня… зубами… как неделю назад, помнишь? Я чувствую, как этот мудила буквально каменеет подо мной. Он через зубы втягивает воздух, и в следующую секунду я, блять, ощущаю, как что-то твёрдое и горячее упирается мне бедро. Сука. Это ведь явно не кобура с пушкой. Пиздец. Доигрался, Дмитриенко? Доёрзался, ебаный ты провокатор?! У меня внутри всё холодеет от осознания того, что я только что пробудил зверя, с которым вряд ли смогу договориться. Лазарев рывком встает с места, подхватывая меня под колени и спину, как грёбаную диснеевскую принцессу, и прижимает к своей широкой груди так, что у меня дыхание спирает. По залу проносится волна двусмысленных смешков и сальных улыбок. — Прошу меня извинишь, господа... возникли срочные… дела, — роняет он в прокуренный воздух. Голос у него сел на октаву и теперь звучит так, что у меня вдоль позвоночника маршируют мурашки размером со слонов. Он разворачивается и уходит, неся меня на руках через всю гостиную. Моя голова болтается у него на плече, и я, желая окончательно закрепить за собой статус тупой подстлилки, машу ладошкой оставшимся в зале хищникам. — Мальчики, всем пока! — звонко выкрикиваю я, одаривая всех ослепительной улыбкой. Лазарев буквально вылетает из дома, неся меня на руках, как какой-то сраный трофей. Морозный ночной воздух бьет в лицо после душной гостиной, но я чувствую только исходящий от этого ублюдка жар, и то, как сильно сжаты его пальцы на моём теле. Возле открытой двери Майбаха он буквально рывком закидывает меня на заднее сиденье, будто я не человек, блять, а мешок с углем. Ноги подскакивают в воздух, я приземляюсь на мягкую кожу кресел, едва не прикусив язык, и вжимаюсь в спинку, ожидая, что он сейчас ввалится следом, и тогда точно пизда котятам. Но Лазарев с грохотом хлопает дверью, отрезая меня от себя. Я вижу через тонированное стекло, как он обходит машину, резким движением выдёргивает охранника с переднего сиденья и рявкает короткое «Назад!», отчего тот буквально сдувается и послушно перелезает на соседнее от меня место. Лазарев же практически влетает на переднее пассажирское и с грохотом закрывает свою дверь. Пиздец. В ушах звон, а в голове — полнейший ахуй. Этот ублюдок реально, что ли, человек слова? Я же видел, как его перекрыло там, в зале, как у него челюсти ходили ходуном от моей ёбаной шутки про кружева… любой на его месте уже бы меня раком поставил прямо в тачке, но он пообещал меня не трогать вне конспирации — и он, сука, не трогает. Сидит там впереди, глядя в лобовое стекло, дышит, как разъярённый дракон, но даже не оборачивается. Паника, которая уже готова была превратиться в истерику, начинает медленно оседать, сменяясь каким-то странным уважением. Ты смотри-ка, какой принц на белом коне обнаружился в логове людоедов. Я откидываюсь на сиденье, пытаясь унять дрожь в коленях, и тут мой взгляд цепляется за плотный карман в спинке водительского кресла. Там что-то лежит. Я осторожно протягиваю руку, нащупываю знакомые углы и… о боги хакинга! Мой ноут. Живой, целый, напичканный таким компроматом, от которого сейчас зависит будущее всей этой преступной империи. Стас, официально заявляю, ты мой самый любимый человек в нашем доме! — Всё достал? — раздаётся с переднего сидения голос моего личного палача, и я аж вздрагиваю от того, насколько же он ледяной. Пу-пу-пу, кажется, дома меня реально ждёт порка. Причём, блять, не эротическая, а розгами. Наверняка у этого садиста где-нибудь пара штук точно припрятана. — Да, — отзываюсь я, сильнее вжимаясь в кресло. Как будто бы, блять, это меня спасёт. Чтобы не накручивать себя лишними мыслями — я открываю крышку ноута, ныряя в интернет. Занимаюсь какой-то откровенной хуетой, просто щёлкая вкладки, пока сердце в груди отбивает чечётку, отсчитывая секунды до дома. И когда наш тонированный Майбах тормозит у крыльца — я тут же выскакиваю на свежий воздух. Может, мне удастся добежать до комнаты и спрятаться там?.. Но стоит мне закрыть за собой дверь, как машина тут же срывается с места, уезжая за ворота.  Лазарев так и не вышел. Пиздец. Он или реально наглухо отбитый психопат, или самый честный мафиози, который только мог быть на планете Земля. Мне не остаётся ничего другого, как пойти в свою комнату. Сейчас я хочу только заползти в душ, смыть с себя тошнотворный запах табака и забраться под одеяло в надежде, что мой ублюдок не передумает и не вернётся, чтобы снести мою тупую башку.