Человеческий фактор

Тяжёлая дверь особняка захлопывается за моей спиной с сухим щелчком. Лазарев вталкивает меня внутрь не сказать, что грубо, но и ласковым этот тычок в спину я назвать не могу. По инерции делаю ещё пару шагов по идеально глянцевому полу и замираю посреди огромного холла. И чё блять теперь делать? На колени падать? Заказчика сдавать? Плакать и умолять не убивать? Я тупо пялюсь на свои грязные, насквозь промокшие кеды, с которых на дорогущий паркет уже натекла приличная лужа, и жду, когда мне прилетит удар под дых или ствол в затылок упрётся. Но этот подонок ошарашивает меня абсолютно будничным тоном: — Ванная за той дверью, одежду сейчас принесу, — он лениво кивает на ближайшую ко входу дверь, стягивая с себя пиджак. Я так и застываю, тупо приоткрыв рот. Чего, блять? Ванная?! Ты серьёзно сейчас? Ты только что спалил лучшего хакера-социальщика в городе, который пришёл слить тебя с потрохами, и отправляешь его... помыться?! Адекватный вообще, нет? — Чего замер-то? — Лазарев вскидывает брови, и в его голосе проскальзывает металл. — Шуруй, пока я не передумал и не бросил тебя в подвале пневмонию ловить. Пиздец, спасибо! Я тут же спохватываюсь, судорожно киваю и, оставляя за собой мокрые следы, бегом скрываюсь за указанной дверью, мысленно благодаря всех известных богов за то, что у этого гандона и правда оказалось доброе сердце! Ну, или хотя бы его подобие. Захлопываю за собой дверь и оглядываюсь. Охуеть, конечно. Гостевая ванная размером с мою бывшую съёмную хату. Или, что вероятнее, она не гостевая, а Лазарев просто использует её чисто как шлюз, просто чтобы отмыть кровь с рук и не заляпать свой идеальный ламинат дальше порога. Да и похуй! Вот абсолютно похуй плюс похуй. На выбор у меня либо огромная, похожая на бассейн ванна, либо просторная душевая зона за тонированным стеклом. И как бы мне сейчас ни хотелось набрать кипятка и вытянуться в этой ванне, чтобы согреть промёрзшие до костей внутренности, я не идиот. Этот мудозвон меня вечно ждать не будет. Терпение у таких людей заканчивается быстрее, чем сгорает спичка. Я торопливо, трясущимися руками стягиваю с себя ветровку. Футболка липнет к телу второй кожей, джинсы приходится стягивать вместе с бельём, еле сдирая их по мокрым бёдрам. Я остаюсь абсолютно голым, обхватываю себя руками за плечи, собираясь шагнуть под душ, как вдруг ручка двери безжалостно поворачивается. Дверь распахивается, и на пороге появляется Лазарев со стопкой вещей в руках. — Эй! Стучаться не учили?! — в панике вскрикиваю я, шарахаясь назад. Инстинкты орут дурниной и я тут же сжимаюсь, прикрываясь рукой. Одно дело, когда я сам раздеваюсь перед клиентом, полностью контролируя блядскую игру, чтобы потом торопливо одеться, зная, что эти мрази один хер на мне даже взгляда не сфокусируют. Другое — стоять вот так, на чужой территории, загнанным в угол, голым и беспомощным. Но этот мудак даже не думает извиняться. Он лишь усмехается, окидывая абсолютно скучающим и нечитаемым взглядом моё обнажённое тело. — Я должен стучаться в своём же доме? — резонно уточняет он, но — и на этом, блять, спасибо — дистанцию не нарушает. Делает шаг в сторону и небрежно бросает шмотки на стиралку. — Будут великоваты, но, надеюсь, не вывалишься. Он уже собирается выйти, но вдруг замирает и медленно поворачивает голову обратно. Теперь его тёмный взгляд скользит по мне иначе. Не скучающе, а как-то… оценивающе, что ли? От шеи, по ключицам, по впалому животу и ниже. Меня от этого взгляда реально передёргивает, словно он прямо сейчас провел по моей коже своей ладонью. Дыхание перехватывает от смеси животного страха и какой-то извращённой искры внизу живота. — А если и вывалишься... — Лазарев кривит губы в полуулыбке, встречаясь с моими испуганными глазами. — То я переживу. Вид, как минимум, приятный. И он выходит, тихо прикрывая за собой дверь. А я так и остаюсь стоять посреди его роскошной ванной, пытаясь заставить свои лёгкие снова работать. — Ублюдок, — выдыхаю я, отмирая. Шагаю в душевую кабину, с яростью врубая воду. — Конченый, сука, гандон... Горячая вода обрушивается на плечи, а я стою, прислонившись лбом к стеклу, и матерю этого подонка на чём свет стоит. Матерю его грёбаный дом, его снисходительность, его взгляд, от которого у меня до сих пор горят щёки, и главное — матерю самого себя, потому что сквозь панику и злость я, блять, понимаю: мне пиздец как понравилось то, как он на меня посмотрел.

***

Когда кожа наконец перестает гореть от кипятка, а пальцы окончательно превращаются в сморщенный изюм, я понимаю: всё, Вань, пора. Перед смертью, как говорится, не надышишься, а Лазарев за дверью явно не кроссворды разгадывает, выжидая, пока я отмокну. Я выхожу из душевой кабины, окутанный плотным облаком пара, и хватаю пушистое полотенце — оно нереально мягкое и такое огромное, что в него можно завернуться дважды. Быстро вытираюсь, игнорируя то, как подрагивают колени, и перевожу взгляд на стопку вещей, которую этот гандон оставил на стиралке. Ну, посмотрим, во что меня решил нарядить господин босс. Сверху лежат спортивки. Ткань на ощупь — просто отвал всего, какой-то потрясающе мягкий хлопок, явно не масс-маркет и не маркетплейсы. Дальше — флисовая толстовка, которая кажется такой огромной, что я в ней, походу, просто потеряюсь. И как вишенка на торте — пара носочков. Белых, махровых и таких уютных на вид, что мне на секунду хочется замурчать, как грёбаный кот, но я вовремя затыкаю это позорное желание. Я перерываю стопку ещё раз. Потом ещё. Блять. Серьёзно? Я замираю, тупо пялясь на пустую поверхность стиральной машины. — Вот уёбок... — шиплю я в пустоту стерильной ванной. Пиздец. Он не принёс бельё. Этот продуманный гад снабдил меня тёплыми носочками и крутыми шмотками, но «забыл» про самую элементарную деталь. Это что, блять, тонкий намёк или проверка на прочность? Мои мокрые джинсы и то, что от них осталось, валяются кучей тряпья в углу, и надевать их обратно — это как добровольно залезть в ледяной гроб. Приходится делать глубокий вдох, усмиряя желание разнести тут всё к чертям, и натягивать эти ебучие спортивки прямо на голое тело — ткань мягкая, дорогая, но ощущение отсутствия боксеров под ними делает меня в десять раз более уязвимым, чем когда я стоял в душе совсем без ничего. Кожа под резинкой уже горит, и я судорожно затягиваю шнурок на поясе, чтобы эти ебучие шаровары не сползли с моих бёдер при первом же шаге. Толстовка — вообще отдельный вид издевательства. Она настолько огромная, что я в ней реально тону, рукава свисают ниже пальцев, пряча мои вечно подрагивающие ладони. А вот носки... блять, носки и правда кайфовые. Тёплые и пушистые, они кажутся единственной честной вещью в этом проклятом доме. Охуеть забота, Лазарев. Ты мне ещё какао с зефирками принеси перед тем, как голову отрезать. Я осторожно приоткрываю дверь ванной, готовый к тому, что меня тут же скрутит какой-нибудь шкафоподобный амбал и потащит в подвал на свидание с паяльником. Но холл пуст. Стерильно, сука, пуст. Даже те позорные лужи, что я наоставлял у порога, уже кто-то успел вытереть. Ни звука, ни движения. Пиздец, и чё мне делать? Бежать? Двери наверняка заперты на электронные замки, которые я изнутри без планшета не вскрою. Стоять и ждать? Ну уж нет, я не декоративная ваза. — Эм… я всё, — подаю голос, понимая, что он звучит жалко, дребезжа под высокими потолками. Прислоняюсь спиной к двери, чувствуя себя последним идиотом. — Дуй сюда, — доносится откуда-то из глубины, и я послушно плетусь на звук, как побитая собака. Параллельно пытаюсь сканировать пространство. Это не дом, это, сука, филиал Эрмитажа, только без картин и души. Где хоть какая-то жизнь?! У меня в моей конуре вечно чёрт ногу сломит: клубки проводов, разбросанные флешки, вскрытые системники, горы банок из-под энергетиков и шмотки, которые я неделями не убираю в шкаф, потому что и так сойдёт. А тут? Ни одной фотки в рамке, ни одной забытой чашки, ни одной лишней соринки. Где головы твоих врагов на стенах, Серёжа? Где горы кокаина или хотя бы пепельница? Ты вообще живой человек или робот, вышедший из строя? В конечном итоге ноги выносят меня на кухню. Она такая же безупречно холодная и технологичная, как и всё остальное. Я ожидал увидеть пыточную, ну или хотя бы Лазарева с пистолетом, который он небрежно чистит салфеткой, но застаю его за... кофемашиной. Этот ублюдок спокойно ставит на барную стойку чашку, от которой валит густой пар. Судя по запаху — кофе. Он чё, серьёзно? — Садись, пей, — роняет он, даже не глядя в мою сторону. Указывает подбородком на стул напротив и сам делает глоток из своей чашки. Я замираю. Он реально идиот или просто издевается? Это что, новый вид психологической пытки — накормить и напоить жертву перед забоем? Или он думает, что я настолько тупой, что не учую подвоха? — Я не буду пить, мало ли, что там… — осторожно бормочу я, но на предложенный стул всё-таки приземляюсь. Нервы на пределе. Я прячу руки в рукава толстовки, сцепляя их в замок на животе, пытаясь унять эту ебучую дрожь. Телу-то стало теплее, одежда Лазарева пахнет им — табаком и каким-то древесным парфюмом, и этот запах забивается мне в лёгкие, путая мысли. Но страх... страх никуда не делся. Он сидит где-то под рёбрами и нашёптывает, что этот кофе — последнее, что я попробую в этой жизни.  Но я же знаю правила игры. Стоит только показать злой псине, что ты её боишься — и эта псина сразу же вцепится тебе в глотку. Поэтому я лишь вздёргиваю подбородок, глядя прямо в карие глаза этого мудилы. Блять, надеюсь, я выгляжу хотя бы немного уверенно. — Тебе не кажется, что если бы я хотел тебя убить — то сделал бы это явно не через отравление? — абсолютно ровным, даже слегка скучающим тоном интересуется этот говнюк. И, не дожидаясь ответа, медленно протягивает руку через разделяющее нас пространство. Лазарев без единой эмоции на лице берёт мою чашку, подносит к своим губам и, глядя мне прямо в глаза, делает из нее длинный, демонстративный глоток. После чего так же аккуратно ставит её обратно, прямо на то же самое место, блять, миллиметр в миллиметр. Охуеть. Просто охуеть.  Я сижу, вцепившись пальцами в бёдра сквозь его огромные штаны, и чувствую, как мозг начинает плавиться. А чё происходит-то? Он типа сейчас исполнил этот олдскульный перформанс «смотри, я не подсыпал тебе цианид»? Мой мозг, и так доведенный до критической температуры всеми этими событиями, начинает лихорадочно подбирать правильную реакцию. Что делать? Поблагодарить? Рассмеяться? Плюнуть в эту кружку? В итоге я просто молча пожимаю плечами — мол, ладно, оценил масштаб джентльменского жеста, спасибо за шоу — и тянусь к чашке. Делаю микроскопический глоток, готовый в любую секунду выплюнуть всё на этот идеальный стол. Но это и правда кофе. Причём не то дерьмо растворимое, к которому я привык, а какой-то охуенно вкусный, терпкий напиток. Наверняка какой-нибудь сверхэксклюзивный сорт, выращенный девственницами на его личной европейской вилле и обжаренный на слезах его врагов. А ещё он горячий. Кипяток обжигает горло, падает в ледяной желудок, и по телу мгновенно разливается такая волна тепла, что я непроизвольно прикрываю глаза, тихо выдыхая. Но кайф длится ровно секунду. Заметив, что я всё-таки начал пить, Лазарев отставляет свою чашку. Он плавно, с какой-то невероятно кошачьей грацией подаётся вперед, опирается локтями на прохладную столешницу и кладет подбородок на скрещенные ладони. Его пронзительный взгляд снова фиксируется на моем лице. Давит, паскуда такая. Давит так, что хочется залезть под эту барную стойку и не отсвечивать. — Итак, Иван. У тебя есть два пути выхода из этой кухни, — начинает он всё тем же бархатным баритоном, а я лишь сильнее сжимаю кружку в руках. Пить почему-то резко расхотелось. Горло стягивает спазмом. — Первый: ты говоришь мне, кто тебя нанял, какая конкретно информация на меня нужна, и... я тебе её даю. Чего, блять?! Я резко вскидываю голову, глядя на этого уёбка таким охуевшим взглядом, как будто у него второй хуй на лбу вырос. В смысле «даю»?! Вот так просто? Он реально, что ли, настолько сердобольный, что готов слить сам себя, чтобы я не проебал заказ и не получил по шапке от своих нанимателей? Или он в край ебанутый? А нахуя ему это? Где тут подвох?! Где двойное дно, в котором спрятан мой труп?! Видимо, все мои мысли бегущей строкой транслируются на моём лице — ну да, конспиратор от бога — потому что эта уёба вдруг коротко, почти по-доброму усмехается и продолжает: — Даю порционно. И только то, что может нанести мне минимальный, контролируемый вред, который мои люди быстро нивелируют, — осаживает он мою наивную надежду на его идиотизм. Вот и двойное дно нашлось, спасибо, блять, большое. — И, как я говорил, я заплачу тебе в два раза больше той суммы, что тебе обещали за мой слив. У меня в голове начинает звенеть кассовый аппарат. Блять, он серьёзно?! — Взамен... ты работаешь на меня. Парень ты толковый, хоть и маешься откровенной хуйней, — он пренебрежительно морщится, словно мои последние семь лет выживания — это так, детские игры в песочнице. — Мне такой козырь в рукаве лишним не будет. Соответственно: твой заказчик думает, что я параноидальный ублюдок, который не хранит ничего важного в облаке, поэтому ты вынужден неделями ошиваться рядом, чтобы втереться в доверие. Я получаю личного карманного хакера. А ты — получаешь деньги и от него, и от меня. Лазарев делает короткую паузу, явно наслаждаясь моим охуевшим видом, и буднично добавляет: — Ну, либо второй вариант — пуля в лоб, и наш разговор окончен. Выбирай. Я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Ебануться выбор! Прям-таки аттракцион невиданной щедрости от главного спонсора этого вечера! Стать личной карманной собачкой у криминального босса, играть в двойного агента с риском быть разорванным на куски обеими сторонами... или просто стать удобрением для его элитного газона. Хм, дайте-ка, блять, подумать! Даже не знаю, что выбрать, аж глаза разбегаются! Я смотрю на него, как мышь на удава, и мой воспалённый мозг судорожно ищет хоть какую-то лазейку. Хоть миллисекунду форы, чтобы переварить эту дичь. И, видимо, от стресса мои защитные механизмы выдают самую тупую реакцию из всех возможных. — А ДМС со стоматологией и психологом входит в ваш соцпакет? — брякаю я абсолютно серьёзным тоном, крепче вцепившись в чашку. Лазарев замирает. Несколько секунд он смотрит на меня так, словно я не первоклассный интернет-взломщик, а клинический дебил, забывший принять таблетки. В повисшей тишине кухни становится слышно только гудение холодильника. А потом... А потом Лазарев начинает смеяться. Это не громкий гогот и не злобный оскал злодея. Это тихий, низкий, бархатистый смех, который резонирует где-то у меня под ребрами. И этот смех, сука, окатывает меня ушатом ледяной воды, потому что звучит он до дрожи красиво. Я вжимаюсь в стул, чувствуя, как по позвоночнику бегут ебучие мурашки. — А зачем тебе стоматолог, Вань? — отсмеявшись, Лазарев снова кладет подбородок на руки и смотрит на меня с лёгким прищуром. — Хочешь исправить свой передний зубик? Зачем? Это же изюминка. Делает тебя слишком милашным, оставь, как есть. Простите, блять, что?! Я пялюсь на него в полнейшем ахуе, не в силах даже слова выдавить. Милашным?! Он сейчас реально назвал меня милашным?! Самого опасного социального инженера в этой ебучей стране он только что опустил до уровня пушистого шпица с кривым прикусом! Я пытаюсь понять, троллит он меня или говорит всерьёз, но его лицо снова становится абсолютно непроницаемым. Я решаю проигнорировать этот словесный плевок. Да, слегка неровный передний зуб меня и правда бесит с самого детства, но не настолько, чтобы я позволил этому гандону сейчас играть на моих комплексах. Вместо ответа я подношу кружку к губам и делаю еще пару медленных глотков, изо всех сил оттягивая время. Кофе всё еще охуенный, но в горло лезет с трудом. Я понимаю, что выбора нет. Его вообще не было, судя по всему, с того момента, как я нажал кнопку «Принять заказ» в даркнете. Этот хер пробил меня от и до. Я в ловушке. Идиллию и тишину дорогой кухни прерывает резкий, металлический звук. Щелчок предохранителя. Я давлюсь кофе, когда Лазарев, даже не моргнув, спокойно вытаскивает из-за пояса брюк черный матовый Глок и кладет его прямо на барную стойку так, что теперь дуло смотрит точно мне в грудь. Пиздец. Аргумент принят, хули. — Да понял я, понял! — голос срывается на жалкий писк. Я судорожно сглатываю, заставляя себя поднять взгляд и смотреть в карие, абсолютно ледяные глаза этого ублюдка, а не на чёрную дыру ствола. — Какие... условия? Лазарев довольно хмыкает, откидываясь на спинку стула, но ствол со стола не убирает. — Условия простые. Живёшь здесь. Для моего окружения и твоего заказчика ты — моя новая, красивая куколка. Иногда я буду выводить тебя в люди, чтобы ты мог поторговать мордашкой перед конкурентами и пустить им пыль в глаза. В остальное время — делай что хочешь, мне похуй. К дому ты не привязан, но если выходишь за ворота — только с моей охраной и моим водителем. Никакой самодеятельности. Если мне нужна информация — я даю тебе цель, ты достаешь её. На карманные расходы буду выделять достаточно, чтобы ты мог позволить себе и стоматолога, и психолога. Я быстро свожу дебет с кредитом в своей гудящей башке. Золотая клетка с безлимитным бюджетом против чёрного пластикового пакета в канаве. Охуенная математика, нечего сказать. — У меня тоже есть условие, — неожиданно для самого себя выдаю я, впиваясь ногтями в ладони под толстовкой. Наглеть под дулом пистолета — это прям мой конёк. — Никаких прикосновений, если этого не требует конспирация на людях. Я... я ненавижу, когда меня трогают. Лазарев удивлённо вскидывает брови. Наверняка ждал, что «элитная шлюха» сейчас сама к нему на колени прыгнет за такие бонусы. Но он лишь задумчиво изучает моё напряжённое лицо и коротко кивает. — Принято. Вне рамок нашей роли обещаю тебя и пальцем не трогать. И он, сука, протягивает мне руку. В знак заключения сделки. Я замираю. Пялюсь на эту раскрытую ладонь так, будто он мне кусок обогащённого урана протягивает. Потом перевожу абсолютно ошалелый взгляд на его лицо. Он чё, совсем тупой?! Мы только что обсудили, что я ненавижу прикосновения, и он тут же тянет свою клешню для рукопожатия?! Лазарев смотрит на мое перекошенное лицо, потом опускает взгляд на свою протянутую ладонь и до него, кажется, доходит весь комизм ситуации. Он искренне усмехается, качнув головой, и убирает руку. — Ладно, я понял, ты совсем дикий, — бросает он, забирая пистолет со стола. Ствол исчезает где-то за поясом брюк. — Идём тогда. Спальню твою покажу. Он поднимается из-за барной стойки, не оставляя мне ни единого шанса на отступление. Я тяжело выдыхаю, собирая остатки гордости в кулак, и послушно плетусь следом за ним на второй этаж. Что ж, примерно как-то так моя жизнь сделала сальто-мортале и пизданулась в самую глубокую яму из всех возможных.