Я Люблю Тебя, Рюджин.

Под сводами траурного зала пахло восковой свечой и увядшими розами. Тишина здесь была особенной — тяжёлой, душной, словно каждый вдох отдавался эхом утраты. Йеджи стояла у каменного постамента, на котором покоилась Рюджин, и всё чувствовала, как сердце внутри сжимается в комок, будто пытаясь спрятаться от невыносимой правды. Принцесса всегда считала себя сильной. Её учили стоять прямо, не плакать, не показывать чувств — корона требовала от неё холодности. Она привыкла быть недосягаемой вершиной, до которой никому нет дела. Но именно Рюджин — рыцарь с огненным взглядом и смехом, который всегда приносил в её жизнь свет, — умела разрушать эту ледяную оболочку одним простым словом: «Ваше Высочество». Теперь этого голоса больше не будет. Йеджи подняла руку и коснулась холодного стального наруча. Когда-то эти руки поднимали её на лошадь, когда она была совсем юной; закрывали собой в сражениях; сжимали меч так крепко, что казалось — сама судьба не сможет их разжать. А теперь… они лежали неподвижно, навеки. — Ты всегда была рядом, — прошептала Хван, голос сорвался. — А я… я смотрела сквозь тебя. Слова резали горло. Она вспомнила, как Шин приходила поздними вечерами, уставшая после тренировок, и улыбалась ей, будто неба нигде ярче не существовало. Вспомнила, как рыцарь опускала голову, когда Йе, раздражённая заботой, холодно отмахивалась. Как отворачивалась от её взглядов, слишком серьёзных, слишком нежных, чтобы принцесса позволила себе задуматься, что за ними скрывается. Она думала, что Рю просто выполняет долг. Но письмо… письмо обожгло сердце сильнее любого меча. Йеджи перечитала строки, уже давно выучив каждую наизусть: «Я не жду ответа. Я не имею права. Но если в один из дней ты хоть раз вспомнишь обо мне — этого мне хватит». Её дыхание сорвалось, и принцесса, впервые в жизни, позволила себе упасть на мраморный пол, не заботясь о достоинстве. Слёзы стекали по лицу бесконечной рекой — за все времена, когда она не позволяла себе плакать, когда строила из себя холодную правительницу. — Ты была всем, — выдохнула она. — А я поняла это только тогда, когда потеряла тебя. Ветер из распахнутого окна тронул тёмные волосы Рюджин, словно пытаясь оживить её хотя бы на миг. Джи протянула руку и погладила прядь, которую так часто видела выбивающейся из-под шлема. — Прости меня… — её голос дрожал, тихий и сломленный. — Прости за то, что не увидела. За то, что не сказала. За то, что думала, будто у нас будет время. Но времени не осталось. И принцесса — сильная, гордая, закрытая — впервые в жизни почувствовала, как пустота становится частью неё самой. Пустота, вырезанная в форме той, кто всегда стояла рядом, пока Хван не ослепила собственная гордыня. Она опустила голову на холодный край саркофага и прошептала так тихо, будто доверяла свои слова самой ночи: — Я люблю тебя, Рюджин. Хоть ты уже не услышишь… я люблю. И от этой истины стало ещё больнее.