Семейные традиции

Гермиона не подозревала, что можно ощущать так много всего одновременно. Ярость — горячая, вязкая, она поднималась из груди и комком сворачивалась в горле, напоминая о том, как её работу перекроили, выхолостили, превратили в орудие против тех, кого она хотела защитить. Стыд — от осознания того, что Риддл, приходивший к ней как к специалисту теперь видел её в таком уязвимом состоянии. Гермиона, конечно, осознавала, что он к ней неравнодушен. Что дело не только в его непонимании юридических механизмов. Но она надеялась — по-детски, по-глупому, — что это не умаляет того, с чем она ему помогла. Что её знания, её помощь имеют ценность сами по себе, а не только как предлог для близости. Любопытство — острое, почти болезненное — царапало изнутри: зачем Том увёл её так далеко от всех? Почему выбрал эту беседку, этот полумрак, эту тишину, нарушаемую только шорохом кустов под слабым ветром? И страх. Не тот, что заставляет кричать и бежать. Тот, что живёт глубоко, в самом нутре, там, где логика бессильна. Тёмный, неподдающийся, иррациональный страх, который заставлял её желать одного — отодвинуться. Дальше. Ещё дальше. Словно в присутствии этого мужчины её собственная тень начинала жить своей жизнью. Это вызывало тысячи вопросов в голове шатенки уже далеко не в первый раз. Она шла за ним по влажной от недавнего дождя дорожке, и её туфли мягко ступали по гравию, присыпанному опавшими лепестками. Риддл вёл её уверенно, словно знал каждый уголок, словно всё здесь было подстроено под него — под его шаги, под его планы, под его тайную игру. Он направлялся к самой дальней беседке — той, что пряталась в тени старых лип, чьи кроны смыкались над крышей, образуя живой шатёр. Крыша беседки слабо поблёскивала: недавний дождь оставил на ней тысячи крошечных капель, и теперь они ловили свет луны, мерцая, как россыпь мелких алмазов. В воздухе, усиленный влажностью, витал аромат роз. Не тех, что в вазе, увядающих и безжизненных, а живых, омытых дождём, с мокрыми лепестками и острыми шипами. Этот запах был почти осязаемым — плотным, сладким, чуть горьковатым в глубине. Он обволакивал, проникал в лёгкие, смешивался с дыханием и оставался на языке привкусом чего-то запретного. Розы пахли так сильно, что кружилась голова — или это был не только их запах? Мужчина повернулся к ней в полоборота у входа в беседку, пропуская вперёд. Лунный свет упал на его лицо, высветив резкие скулы, твёрдую линию челюсти и глаза — серые, глубокие, блестящие, как осколки льда в ночи. Она сделала шаг внутрь. Объективно, Том был красив. Даже слишком. Может быть, в ней говорила заниженная самооценка, сформированная годами жизни в магической Британии, которая постоянно отказывалась принимать её и оценивать её усилия справедливо? Она не знала. Была лишь уверена в одном: показная доброта и радушие, которые Том демонстрировал миру, — не больше чем маска. Возможно, дело было именно в этом? Да и в конце концов, оказаться в темноте с мужчиной, пусть и спасшим её от ужасных намерений другого, всё же не отменяло того факта, что она всё ещё чувствовала себя некомфортно в компании мужчин. А потом в голове что-то перемкнуло, напоминая: она спала в его постели, а он не притронулся к ней. Гермиона задержала дыхание. Она умоляла его — а он… отказал. Гермиона пыталась похоронить это воспоминание, убедить себя, что всё померещилось, приснилось — любой из вариантов, кроме действительности, но в глубине души знала: это случилось на самом деле. И не в одном лишь стыде тут дело — хотя, разумеется, и в нём тоже. Просто она могла признаться хотя бы себе: это её… задело. А потому она в который раз выбрала притворяться, будто ничего не было. Однако… Как некстати, вспомнились непристойные сны — те, от которых она просыпалась с горящими щеками и сбивчивым дыханием. Сны, в которых он был главным действующим лицом, где его руки скользили по её телу, где его губы шептали что-то неразборчивое, а взгляд — такой же, как сейчас, — наблюдал за ней с холодным любопытством и жадным, почти хищным интересом. Девушка покраснела. Усилием воли заставила себя переключить внимание и начала накладывать заклинания на область вокруг них — одно за другим, отгораживая от чужих ушей. Она не была уверена, о чём именно Том собирается с ней говорить, но что-то в груди пульсировало, настойчиво подсказывая: только он сможет её выслушать. А что ещё важнее — услышать. Он ведь не задал ни одного вопроса, когда Рон напал на неё. Только поддерживал. Так ведь? — Мудрое решение, — прервал череду проносящихся с безумной скоростью мыслей Риддл. Он стоял у входа в беседку, сложив руки на груди, и смотрел на неё с лёгкой, едва заметной улыбкой. Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, о чём он говорит — и как давно она вообще его слушает. Такое чувство, будто я что-то упустила, — наконец сконцентрировалась на внутреннем голосе Гермиона. Но ничего не вспоминалось — только густой запах роз, блеск его глаз и её собственное сбивчивое дыхание. — Чары, — пояснил мужчина, будто прочитав её мысли. Он отстранился, проходя вглубь беседки, и его шаги по деревянному полу прозвучали глухо, почти неслышно. Том опустился на скамейку в углу — с облупившейся краской, которую дожди и ветра превратили в подобие карты неизведанных земель. Он хлопнул ладонью по сиденью рядом с собой — приглашая, но не упрашивая. Девушка приняла предложение, но уселась на расстоянии вытянутой руки. Уголок его рта дёрнулся. Ухмылка не выглядела злобной, но и ничего хорошего она не предвещала. — Я кое-что добавлю, с твоего позволения. И, не дожидаясь ответа, он накинул на них согревающие чары. Гермиона не слышала заклинания, не видела вспышки — но кожей почувствовала, как воздух стал мягче, теплее. Он сделал это невербально. И без палочки. Её глаза расширились от шока, когда до неё дошло: он не просто сильный волшебник. Он — сила, с которой придётся считаться. — Где ты этому научился? — слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. Гермиона тут же пожалела о них: она не хотела показаться грубой или навязчивой. Но тяга к знаниям, годами впитываемая в библиотеках Хогвартса, усиленная чувством собственной неполноценности в мире, который не принимал её, — в моменты эмоционального истощения прорывалась наружу — неконтролируемо, жадно, требуя новой информации. Риддл хмыкнул. Этот звук — короткий, удовлетворённый — был похож на тихое мурлыканье сытого кота. Он кивнул сам себе, будто подтверждая какую-то давнюю догадку, и развернулся к ней всем корпусом. Гермиона от неожиданности приподняла брови, ожидая следующего действия. Но он не сделал ничего. Только устроился удобнее, положив сгиб руки на перила — так, что его длинные аристократичные пальцы оказались у лица, у губ, у подбородка, словно он задумался о чём-то далёком. Он выглядел феноменально. Таким, что трудно было смотреть и не позволять себе лишнего — хотя бы поправить причёску. Таким, что трудно было смотреть на него прямо — и невозможно было отвести взгляд. Безупречные черты, чёткая линия скул, твёрдая челюсть, и эти глаза — серые, глубокие, с холодным блеском, от которого внутри всё переворачивалось. Невозможно красиво. Но совершенно неуместно. Это место было слишком простым для такого, как он. Голосок в голове Гермионы бубнил: такие мужчины не должны сидеть на скамейках с облупившейся от дождей краской, крошки которой цепляются за его непомерно дорогой костюм. Локоть пиджака и вовсе стал влажным от соприкосновения с перилами, сохранившими на себе капли недавнего ливня. Он не должен быть здесь. Со мной. Но он делает это. Гермиона не выдержала — подняла руки к затылку и распустила тугой узел, в который были собраны волосы. Локоны рассыпались по плечам — тяжёлые, прохладные, пахнущие чем-то сладким, отчего её собственный запах вдруг показался ей слишком интимным. Она провела пальцами по голове, разминая кожу, разгоняя кровь после долгого дня. Волосы легли на спину неровными волнами, и в этом движении было что-то расслабленное, почти домашнее. Пауза после её вопроса не длилась и двух секунд. Но когда она заметила, как сузились глаза мужчины, наблюдающие за её действиями, ей показалось — прошла вечность. Гораздо дольше. Том не мог ничего с собой поделать. Он осознавал степень собственного отчаяния — и то, что ревнует её к её же собственным рукам, запутавшимся в волосах. К её собственным пальцам. К тому, как они касались её шеи, её затылка, её плеч. И эта ревность была такой острой, такой нелепой, что он едва не рассмеялся вслух. Но Риддл был терпелив. У него имелся план, и во имя долгосрочной перспективы он заставил себя отбросить лишние мысли — прекрасно понимая, что первым делом сделает, как только окажется в своём логове по соседству с домом Гермионы. — Это детский фокус, — сказал он вслух. — Я мог бы тебя этому научить, Гермиона. Он не пропустил тень недовольства, мелькнувшую на её лице, — от того, что он оставил её вопрос без ответа. Но недовольство быстро сменилось любопытством: она явно не считала увиденное «детским фокусом». И была права. Это была продвинутая магия. Возможно, слишком продвинутая. — Однако, в данный момент есть более насущный вопрос, верно? Грейнджер неловко опустила глаза к полу, отворачиваясь от мужчины, на которого ещё мгновение назад смотрела с жадным вниманием. Она смотрела в пол — на старые доски, на щели между ними, на травинки, пробивающиеся сквозь дерево. — Да, моя магическая неустойчивость, — хмуро произнесла она. Лёгкое касание, почти невесомое — кончики его пальцев легли на её подбородок, приподнимая его. Он не просил разрешения — просто сделал. Гермиона подняла взгляд, но не повернулась к нему всем телом: она ещё не была готова снова утонуть в его присутствии, чувствуя себя такой некомпетентной, такой… слабой. — Не надо, — его голос стал тише, почти шёпотом, и он наклонился ближе — так, что тёплое дыхание коснулось её щеки. — Я могу помочь тебе. Просто позволь. Он не сказал «хочу». Он сказал «могу» — и в этом была разница. Потому что он действительно мог. Его серые глаза в свете луны отражали пугающий блеск — холодный, металлический, как лезвие ножа. Но в этот раз его было недостаточно, чтобы вселить в Гермиону страх. Она была слишком увлечена тем, что он мог ей предложить. О, она была уверена: он мог предложить многое. Может, я просто так устала после разговора с Гарри, что хочу почувствовать чью-то заботу? Может мне нужно простое человеческое доверие? — промелькнуло в голове девушки. Она знала, что это неправда. Её не страшил Том Риддл сейчас — потому что он потихоньку снимал свою маску. Потому что был готов делиться знаниями. А для неё не было ничего притягательнее, чем возможность учиться большему. И дело было даже не в заботе и тем более не в доверии. Дело было в возможностях, которые он предлагал. В силе. Мужчина что-то искал в выражении её лица — и, притянув за скулу, развернул её к себе так, чтобы видеть каждую эмоцию. Слишком близко. Слишком интимно. Он чуть склонил голову, вглядываясь в неё, и в его глазах горела такая смесь эмоций, что Гермиона успела распознать только одну — любопытство. В какой-то момент ей показалось: он её поцелует. И не знала, хочет она этого или нет. Первый поцелуй — насильственный, грубый, холодный — до сих пор стоял перед глазами. Она не хотела повторения. Но и не была против… этого. Этого нового, другого Риддла. Того, кто смотрел на неё так, будто она была бесценным фоллиантом на иностранном языке, который никто кроме него не смог бы понять. Ей стало так же любопытно, как и ему. — Расскажи мне, что произошло во время приёма. И как давно твоя магия нестабильна. Он отстранился. Так резко, будто минуту назад не грезил о том, чтобы разложить её на этой потрескавшейся скамейке. Будто перед ним сидел ребёнок, требующий участия, а не девушка, от одного взгляда на которую у него перехватывало дыхание. Гермиона усилием воли заставила себя не отводить взгляд. — Не очень давно, — начала она расплывчато. — А на приёме… — она набрала побольше воздуха в лёгкие, пытаясь удержать под контролем эмоции, которые снова всколыхнулись в груди. — Дело в том, что я работала над одной инициативой. Ты ведь знаешь, что я магглорождённая? — с опаской уточнила она, готовая к презрению, к снисходительной усмешке, к чему угодно, но… Мужчина лишь невозмутимо кивнул. — Так вот, это был законопроект о равном доступе. Я внесла в него множество своих предложений… — Должно быть, ты усердно работала, раз тебя допустили до такого значимого проекта, — вставил Том, бесстрастно разглядывая её лицо. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к щекам. В темноте это было почти незаметно, но она знала — он видит. Он всё видит. И какого чёрта она грязнокровка, — отозвалось в голове Тома старым, давно забытым рефлексом. Не то чтобы его действительно волновало её происхождение — по крайней мере, в её случае. Впрочем, его вообще мало что волновало. Но Гермиона была исключением. — Законопроект должен был улучшить жизнь магглорождённых в волшебном мире, — Гермиона засияла. Она вспоминала, как корпела ночами над бумагами, окрылённая надеждой сделать магическую Британию лучшим местом для таких, как она. Том задержал дыхание. Она была так красива в этот миг — живая, горящая, настоящая. Она прекрасна, — подумал он. — Салазар, какая же она прекрасная, когда говорит о своих дурацких идеалах. И на одно короткое, безумное мгновение ему даже стало жаль. Не потому, что она страдала. А потому, что этот огонь в её глазах погас, когда она продолжила: — Но те, кто во главе, решили изощрить этот законопроект, — голос девушки потускнел. — Они переписали его так, чтобы ухудшить условия пребывания магглорождённых в волшебной Британии. Оставили одну мою поправку — а к ней приписали свои инициативы. Тем самым сделав меня соучастницей угнетения прав магглорождённых. Мужчина слушал внимательно, хотя знал каждое слово наперёд. В конце концов, именно в его кабинете решалась судьба этого документа. — Это досадно, — прокомментировал он. Голос его был осторожным, почти сочувственным. Но Гермиона, поглощённая своей болью, не заметила, каким холодным он прозвучал. Не заметила бесстрастности. — Моя магия дала сбой, — продолжила она. — Понимание того, что эта кучка магглоненавистников примет проект и тем самым закрепит социальное неравенство, стало последней каплей. — Она грустно усмехнулась, совершенно упуская из виду, что в присутствии Риддла её магия ни разу не бушевала. — А я ничего не могу сделать. Только отказаться от участия. Но и это вряд ли остановит их от того, чтобы использовать моё предложение вместе со своими ужасающими дополнениями. Том положил руку ей на плечо — твёрдо, но не грубо, вырывая из пучины отчаяния. — Так зачем отказываться? Вопрос был простым. Ответ, как казалось девушке, — очевидным. — Потому что я не хочу быть соучастницей угнетения прав магглорождённых. Его пальцы сжались сильнее, не позволяя ей замкнуться в себе. — Ты уже соучастница, — сказал он буднично, без капли жестокости — лишь констатация факта. — Хочешь ты того или нет. Однако, если ты не будешь предпринимать никаких действий… — он выдержал паузу, давая словам осесть, — то сможешь сделать себе имя. Возможно, даже получить благосклонность некоторых чистокровных. А с помощью этого в дальнейшем вносить свои предложения и инициативы. Его большой палец медленно, почти нежно, провёл по её ключице. — И с твоим именем, — добавил он тихо, — с твоим мнением должны будут считаться. Логика. Жестокая, но безупречная. Гермиона понимала: её поправку, скорее всего, оставят в проекте, даже если она отречётся от неё. И от этого становилось тошно. — Н-но… — она запнулась, потому что боялась не его — себя. Ибо всерьёз считала его предложение разумным. — Я буду монстром в глазах… Риддл продолжал успокаивающе касаться её кожи — но голос его стал жёстче, перебивая: — Имеет ли значение, в чьих глазах ты будешь монстром, если в конечном итоге ты сделаешь мир лучше? Что-то внутри неё дрогнуло. Она соглашалась. Абсолютно ни одного контраргумента от голоса разума не нашлось. Но голос сердца шептал: есть что-то искушающе неправильное в этом. Даже не в словах Тома — в том, что она разделяет с ним целесообразность его выводов. Безоговорочно. Почти с облегчением. — В конце концов, всегда найдутся те, кто будут несогласны с твоим мнением, — он звучал гипнотически. Его глаза завораживали, обнажая слой за слоем то, что она годами пыталась в себе подавлять. Холодный расчёт. — После того, как в твоих руках появится власть, и в твоих силах будет поменять ситуацию в пользу магглорождённых… — он чуть наклонился ближе, — ты будешь монстром и отвратительнейшим существом для чистокровных. Гермиона вдруг рассмеялась — искренне, горько, надрывно. — Я и так отвратительнейшее существо в их глазах. Хватка Риддла на её предплечье стала жёстче. Почти до боли. — Тем более, — произнёс он с нажимом. — Что значит мнение никчёмных людей, не умеющих осознать твою ценность? Величину твоих мотивов, направленных на благо волшебного мира? Его пальцы снова задвигались по её коже — размеренно, успокаивающе, дразняще. — Но пока власть у них. Когда она будет в твоих руках, они горько пожалеют о том, что посмели тебя недооценивать. Он трогал её душу. Дёргал за те же нити, что и в её снах. Я сильнее. Я выше их. Я сделаю мир лучше. — Подумай, — сказал Том, перемещая ладонь ниже, вдоль её руки, пока их пальцы не сплелись. Его голос стал тише — будто он сдерживался. — У тебя есть время. Он чуть отстранился — насколько позволяла смена позы. Теперь он мог откинуться на спинку скамейки, но не убрал руки. Его пальцы, переплетённые с её, мягко оглаживали кожу ладони. Грейнджер поймала себя на мысли: это не вызывает в ней конфликта. Только лёгкое недовольство — от того, что он отодвинулся. Совершенно необъяснимые реакции, которые Том в ней пробуждал, сменяли друг друга так часто, что уже перестали удивлять. В один момент она была не против ощутить его губы на себе. В другой — хотела бежать со всех ног. — Я помогу тебе со стабилизацией магии, — закончил он. — Почему? — вопрос вырвался непроизвольно. Они оба знали, о чём она спрашивает. — Потому что могу, — Риддл пожал плечами. — Потому что хочу. Потому что ты вызываешь во мне интерес. Выбери любую причину за основу. Грейнджер закусила внутреннюю сторону щеки, раздумывая. — Как именно ты собираешься мне помочь? — она снова отвела взгляд, понимая, что смущение перед следующим вопросом не играет ей на руку. — И что ты хочешь взамен? У Риддла свело челюсть от желания снова оставить свой след на её коже. Какая славная девочка, — промурлыкало что-то внутри, царапая грудь. Она не была наивной, несмотря на возраст. Он и так это знал. Но услышать подтверждение от неё — пока она сидит одна в тёмной беседке, вдали от любопытных глаз, с человеком, которого боится, — да, он знал, что она всё ещё его боится, просто теперь не так остро, — и торговалась. Осторожно, умно, достойно. Это заслуживало уважения. — Дестабилизация магии чаще всего связана с пробоинами в магическом ядре, — начал он ровно, возвращая самоконтроль. — Я не уверен, но после того, как проведу диагностику, смогу точно сказать, какая часть наиболее уязвима. — Он сделал паузу. — Практики по контролю эмоций, включая окклюменцию, не искореняют проблему. Они лишь на некоторое время обуздывают всплеск. Это неоправданные риски: в какой-то момент окклюменционный щит падёт, а урон магическому ядру к тому времени станет масштабнее. Грейнджер слушала, сдерживая желание начать записывать каждое слово, как на лекции. Но на лекциях им не давали такой информации. Это и делало её в сотни раз ценнее. Риддл не врал. Он вообще старался не лукавить с ней без крайней необходимости. Окклюменция действительно бы ей не помогла — но он был доволен тем, что подчеркнул это. Ибо рисковать, что она начнёт изучать такого рода магию и в какой-то момент разберётся с его воздействием на её разум, он не мог. — Однако существуют ритуалы, позволяющие воздействовать на само магическое ядро. Глаза девушки расширились. — Это тёмная магия. Она не была удивлена тем, что он практикует тёмную магию. Наоборот — что-то в её голове встало на место, словно недостающий пазл, объясняющий его тяжёлую, давящую ауру. Тонкий голосок, принадлежавший той половине Гермионы, что находилась под воздействием его внешности, лепетал: наверное, поэтому он вызывал во мне желание держаться на расстоянии. Но сейчас он был честен. Он не притворялся милым пареньком. Он делился с ней знаниями о тёмной магии. Почему-то он доверял ей — и знал, что она не пойдёт на него доносить. Или же попросту не беспокоился об этом, — подкинул мысль мозг. — Любое воздействие на магическое ядро является тёмной магией, — согласился Том. — Но мы не живём в чёрно-белом мире. Имеет значение лишь намерение, понимаешь? Она кивнула. Потому что действительно понимала. На губах мужчины расцвела удовлетворённая улыбка. Он встал, не выпуская её руки. — Я провожу тебя до дома. Тебе нужно отдохнуть. И много о чём подумать. Гермиона не могла объяснить своего состояния. Её магия, будто приручённая присутствием Риддла, глухо молчала внутри. А глаза были приклеены к правильным, аристократичным чертам его лица. — Я хочу получить материалы о том, что именно ты собираешься делать, прежде чем дать ответ, — сказала она, поднимаясь следом. — Мне нужна вся информация. Или напиши мне письмо с описанием ритуала. Я сама изучу этот вопрос. Она знала, что он знает: какую бы информацию он ей ни дал, она всё равно проведёт собственное исследование. Она знала, что он знает: она не сможет решить эту проблему без него. Она знала, что он знает: его знания и сила притягивают её, как мотылька к огню. Том кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я пришлю. И они пошли прочь от беседки — через мокрые розы, через лунный свет, через тишину, которая вдруг стала почти осязаемой.

***

Позже, когда ночь окончательно вступила в свои права, Том сидел в своём убежище и смотрел в зеркало. В одно из тех зеркал, куда он помещал воспоминания — самые дорогие, самые сокровенные. Воспоминание о том, как Гермиона лежала на полу его квартиры, обессиленная, разрумянившаяся, с полузакрытыми глазами, когда он ласкал её после пыток Малфоя. Её стоны. Её пальцы, вцепившиеся в его плечи. Её голос, просящий не останавливаться. А сегодня к этому воспоминанию добавилось новое. Она в беседке. Развязывает узел на затылке. Волосы рассыпаются по плечам. Её пальцы массируют голову, разминают уставшую кожу. Она не знает, что каждое её движение — как подарок, как откровение, как обещание. В его груди разгоралось знакомое, липкое, жаркое томление. — До чего же славная девочка, — прошептал он в тишину. Его рука потянулась к паху, требовавшему внимания. В зеркалах отражался только он — один в пустой комнате, с горящими глазами и призраками её образов перед собой. Он даже не заметил, как расстегнул брюки. Он не отводил глаз от зеркала. Он не мог. Потому что там, в глубине стекла, жила она. Его Гермиона. Его наваждение. — Скоро, — прошептал он в пустоту комнаты. — Очень скоро. И тишина ответила ему согласием.