Кот под дождём

Заклятье парализовало моё тело, но я все ещё в сознании. Я слышу, как усиливается ветер, и раскидистые лапы сирени  барабанят в окно, приветствуя моё возвращение. Я снова в этой проклятой комнате. И со мной снова происходит что-то плохое. Всё плохое всегда происходило в этой комнате. Когда отец первый раз оказался в здесь ночью, я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, что именно происходит. Те, которые говорят, что неизвестность пугает, просто никогда не испытывали настоящего ужаса. Сколько бы лет ни прошло, но возвращаясь в ту ночь, я всё ещё ощущаю сильную боль внизу живота. Сколько именно это в первый раз длилось? Трудно сказать. Несколько раз я теряла сознание, но снова и снова просыпалась от его голоса. – Друэлла, моя Друэлла, – шептал он, и его мокрые губы отвратительно касались моего уха. Я пыталась кричать, пыталась убеждать, что он ошибся, что я не моя мать. Помню, как до последнего наивно надеялась, что он вот-вот одумается и поймёт свою ошибку. Но что с этого? Ничего ведь было уже не исправить. В какой-то момент я перестала вообще что-либо чувствовать. Я будто бы где-то блуждала. На столе стояла свеча, её пламя трепетало так, словно хотело вырваться с фитиля. И я была этой свечой. Кукла Андромеды – которую она мне оставила – сидела на стуле прямо напротив. Всё было таким абсурдным, что мне казалось, кукла вот-вот повернёт свою голову, посмотрит мне в глаза, и я проснусь. Ещё я слышала глухие удары. Я думала, что это стучит моё сердце. Но потом поняла, что это была старая сирень. Её ветки били так, будто хотели разбить окно. И мне казалось, что я была этой сиренью. Всем чем угодно, только не собой. Утром произошедшее и правда показалось сном. Я всё ещё не чувствовала своего тела. Я лежала в постели, в новой чистой ночнушке. Моё бельё было целым. Об этом позаботилась Пинки, она избавилась от моей вчерашней одежды, как делают с вещами заразных больных. Я не могла встать с кровати несколько дней. Комната превратилась в мою клетку. А моими мучителями были воспоминания. Они всё постепенно возвращались. И вот я вспомнила тонкую тень. Она протянулась из коридора всего на мгновение. А потом почти беззвучные удаляющиеся шаги и лёгкое шуршание длинного платья. Моя мать была там. Моя мать всё видела, она слышала, как отец называл меня её именем. И ничего не сделала. Она просто прошла мимо. Разве можно было после этого её называть матерью? Отец приходил ещё. С каждым последующим разом его запах становился всё более отвратительным. Воздух в комнате пропах потом, вином и мочой. Странно, как быстро я привыкла к его визитам. Когда он приходил, я становилась куклой. Той самой, которую мне доверила Андромеда, – неживой, не способной ничего чувствовать.  Я ненавидела Сигнуса. Ненавидела всем сердцем. Хотя что с него взять? Он всего лишь мужчина. Разве не все они такие? Но больше, чем своего отца, я ненавидела мать. Когда Друэлла вышла из больницы, я хотела причинить ей боль. Не убивать, нет. Огонь достаточно её наказал, подумала я. Но в тот вечер в первый раз за свою жизнь мамочка поступила правильно.

* * * *

Том помедлил, прежде чем вернуться в особняк. Прислушиваясь к каждому скрипу, которым отзывался дом на его шаги, он неспеша вернулся в комнату с камином. Нарцисса ещё была без сознания. Том опустился подле неё и какое-то время нежно гладил белые кудри. Через несколько минут действие парализующего заклинания закончилось. Тёмно-синие глаза приоткрылись и встретились с чёрными. Нарциссе было достаточно произнести слово, сотворить эльфийскую магию, чтобы спастись, но почему-то она это не сделала. Том продолжал гладить её волосы. Иногда он наклонялся, чтобы поцеловать красивые нежные щёки, лоб, глаза, виски, губы. За ласковыми движениями Нарцисса не сразу поняла, как обе руки Тома сомкнулись на её шее, словно уроборос. Суд судьбы свершался над ней. Том нагнулся и в последний раз припал к её губам. Руки медленно сдавливали её шею. Нарцисса была здесь и уже не здесь одновременно.  Её сознание осветилось и всего за одно земное мгновение она услышала тысячи женских историй. А потом комната наполнилась жёлтым светом. И ей показалось, что откуда-то сверху на неё таращатся большие стеклянные глаза. Ей слышался странный звук, похожий на удар судейского молотка. Бум, тук, бум, тук, бум. Всё громче и громче. Нет, это был не молоток. Раскидистые ветки сирени отчаянно бились в окно. Неужели именно здесь, в этой комнате ей придётся провести целую вечность.