zon.

      Хёнджин деловито встряхнул баллончик с красной краской и с самым сосредоточенным выражением лица усердно вывел красивое и незамысловатое «хуй» на забитой подобным дерьмом стене в подворотне знакомого проспекта. Краска потекла, капнула на асфальт, и он выругался сквозь зубы, но не перестал — последняя буква получилась жирной, почти агрессивной.       Джисон стоял позади, скрестив руки на груди, и его пухлые щеки смешно надулись от сдерживаемой улыбки.       — Вандал, — фыркнул он, закатывая глаза.       — Не вандал, — возразил старший, закрывая крышку, — Я художку закончил.       Он отошёл чуть назад, к Джисону, чтобы гордо оглядеть творение. Надпись выглядела так, будто её рисовал ребёнок в приступе ярости — кривая, жирная, с кляксами. Идеально.       Джисон сморщился то ли от того, как ему не понравилось это «произведение искусства», то ли от шумного гула, который уже начинал доноситься со стороны Дворцовой. Праздник собирал толпу — медленно, но верно, как гнойник, который назревает под кожей и вот-вот прорвётся.       — Сам не помнишь, как нажрался тогда? — усмехнулся Хван, заметив эмоции младшего, — В слюни. Мы ж тогда…       — Ой, нахуй, не напоминай, — Джисон отмахнулся, и его ладонь пахла мятной жвачкой и почему-то металлом — облизывал монету в очередной попытке заглушить голод?       Они оба помнили. Помнили каждую секунду того выпускного, хотя алкоголь и стёр часть деталей. Джисон тогда только что сдал последний экзамен, а Хёнджин уже числился где-то в техникуме, но всё равно приехал — потому что куда же без него.       Хёнджин заметил, как взгляд Джисона скользнул по киоску с шаурмой, задержался на пару секунд, и тут же отскочил. Как пальцы машинально сжались в кулак, а потом разжались. Как он сглотнул — горло дёрнулось, будто от тошноты, хотя тошнить было нечем.       — Пойдём, — сказал Джисон, дёргая за рукав. — А то пропустим на самое интересное.       — Ты про паруса или про то, как мы опять потеряем твоих одноклассников?       — И то, и другое.       Они двинулись в сторону Невы, и воздух стал густым — прелым от толпы, от дешёвых духов, от запаха жареного лука и разогретых сосисок в тесте. Джисон шёл, глядя под ноги, и Хёнджин видел, как он чуть покачивается — не от алкоголя, а от слабости. Таблетки, которые он глотал горстями, чтобы не думать о еде, давали о себе знать: руки тряслись, на лбу выступила испарина, и даже ветер с Невы не мог его остудить.       Хёнджин ничего не сказал. Просто сжал его ладонь крепче, чувствуя, как выступают косточки между пальцами — там, где когда-то было мягко и тепло.

✩

      Тогда всё было по-другому. Джисон не считал калории, не прятал еду в салфетки, не простаивал часами перед зеркалом, изучая собственные изгибы. Он был просто пьяным, счастливым и бесконечно свободным — свобода тогда имела вкус шампанского и солёных крендельков, которые он уплетал за обе щеки прямо на ходу, кроша на новую рубашку.       Они потеряли друзей где-то между вторым тостом и третьей бутылкой дешёвого пойла. Хёнджин помнил, как тащил Джисона за руку через толпу выпускниц в блестящих платьях и парней в зауженных костюмах, как они перекрикивались, как Джисон пытался петь «Сплин» и сбивался на каждой второй строчке.       — Куда мы идём? — крикнул Джисон заплетающимся языком, и его щёки были красными от ветра и алкоголя — пухлыми, по-детски круглыми, такими, что хотелось укусить.       — Туда, где тихо, — громко ответил Хёнджин.       Они нашли крышу. Не на Дворцовой, а в каком-то спальном районе, куда их занесло на последние деньги и последние силы. Дом был старый, с облупившейся штукатуркой и запахом кошачьей мочи в подъезде. Дверь на крышу не поддавалась, и Хёнджин уже хотел плюнуть, но Джисон с разбегу ударил в неё плечом, и она распахнулась с таким скрежетом, будто сама устала ждать.       На крыше пахло ржавчиной, нагретым битумом и свободой. Белая ночь висела над городом, и звёзд почти не было — только небо цвета вареной джинсы и вдалеке, где-то у воды, слабое свечение.       Джисон опустился на бетонный блок, обхватил колени руками и просто смотрел в небо — тихо, сосредоточенно, без обычной своей болтовни. Хёнджин сел рядом, достал сигарету, и закурил.       — Дай, — сказал вдруг Джисон.       — Ты не куришь.       — А ты не командуй.       Хёнджин затянулся глубоко, чувствуя, как никотин щиплет горло, потом наклонился к лицу Джисона. Тот приоткрыл губы, принимая дым — горький, тёплый, чужой. Не закашлялся, не скривился. Просто задержал дыхание на секунду, а потом медленно выдохнул.       И прежде чем струйка дыма успела раствориться в белой ночи, Хёнджин поцеловал его.       Не в щёку, не в висок — в губы, всё ещё влажные от чужого дыхания. Коротко, почти невесомо, но так, что у Джисона перехватило воздух. Вкус табака смешался со вкусом шампанского и чего-то ещё — того, что нельзя назвать. можно только запомнить.       — Первый и последний раз, — прошептал Хёнджин, не отстраняясь далеко.       — Посмотрим, — ответил Джисон, и в его голосе не было вызова, только тихая, пьяная нежность.       Они не говорили больше ни слова. Сидели, прижавшись друг к другу, пока холод не пробрался под футболки. Потом спустились, шатаясь, держась за руки, и никто их не видел, никто не запомнил. А бриг с алыми парусами где-то там, на Неве, плыл для других выпускников — они его даже не заметили. У них был свой корабль. Бетонная крыша, дым, переходящий изо рта в рот, и один короткий поцелуй, который не стёрся даже спустя годы.

✩

      — Хёнджин! Джисон!       Чонин вынырнул из толпы, как лиса из норы — внезапно, ловко, с хитрой улыбкой. Он был в лёгкой ветровке, на которой блестели капли то ли дождя, то ли речной воды, и выглядел так, будто только что нашёл клад — или украл чужой кошелёк.       — Вы помните свой выпускной? — спросил он, не здороваясь, потому что они и так всё понимали. — Я тогда был совсем мелким, но отец разрешил погулять, и я вас видел. Вы были… — он замялся, подбирая слово. — Счастливыми. Ну, знаете, как эти, — он махнул в сторону корабля, — которые уплывают.       Джисон усмехнулся, но улыбка вышла кривой — слишком много зубов, слишком мало жизни в глазах.       — Мы были пьяными, — сказал он. — И нам было плевать на всё.       Чонин засмеялся, и его смех потонул в очередном залпе салюта. Но глаза его — узкие, лисьи — скользнули по фигуре Джисона, по тому, как свободно висела на нём толстовка, хотя раньше она же сидела в обтяжку. Он ничего не сказал. Только улыбнулся уголками губ и исчез в толпе, оставив после себя лёгкий запах табака и что-то неуловимо родное.       — Я побежал, там мои! — донеслось издалека. — А вы всё ещё вместе? Это же круто!       Джисон не ответил. Он смотрел на паруса, и Хёнджин смотрел на него. Толпа давила со всех сторон — мокрые спины, чужие локти, ребёнок, который ревел у матери на плече, запах жареного лука, и Джисон вдруг замер, резко сглотнул и отвернулся.       — Плохо? — тихо спросил Хёнджин, не делая лишних движений.       — Нет, — сказал Джисон, но его лицо стало пепельным.       Алые паруса — это когда над водой плывёт корабль, а под водой, на дне Невы, лежат окурки, презервативы, разбитые бутылки и чьи-то давно забытые надежды. И пара невсплывших трупов. Хёнджин знал этот контраст: красивая картинка для тех, кто не вглядывается в детали. А он вглядывался. Всегда.       — Пойдём отсюда, — сказал Джисон. — Я хочу на крышу.       — Везде крыши закрыты.       — На нашу. Старую. Может, она ещё не заперта.       Хёнджин не верил, но кивнул. Они вышли из толпы, и Джисон шёл быстрее, чем обычно — почти бежал, вжимая голову в плечи, будто пытался стать меньше, незаметнее, раствориться в этом вечернем сумраке. На углу его вырвало — жёлчью и водой, потому что больше в желудке ничего не было. Он вытирал рот тыльной стороной ладони, и его руки дрожали так сильно, что он не мог попасть по губам.       Хёнджин стоял рядом, не прикасаясь. Ждал.       — Я в порядке, — сказал Джисон.       — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Иди давай.

✩

      Она была не заперта — или ключ уже не нужен, когда ты приходишь домой. Та же дверь, тот же скрип, тот же бетонный блок, только теперь они взрослые, и у Джисона кружится голова не от шампанского, а от того, что он не ел три дня.       Они сели рядом. Джисон откинулся на плечо Хёнджина, и тот почувствовал, как легко его тело — легче, чем тогда, несколько лет назад. Сквозь ткань толстовки прощупывались рёбра, и Хёнджин сжимал пальцы в кулак, чтобы не провести по ним, потому что если он начнёт считать их снова — он сойдёт с ума.       Но щёки Джисона всё ещё были пухлыми. Это была странная, почти жестокая шутка его тела: лицо оставалось детским, мягким, а под одеждой — кожа да кости. Хёнджин полюбил эти щёки с первого взгляда и не разлюбил никогда. Даже когда они стали единственной живой плотью на всём его теле.       — Налей мне, — попросил Джисон. В кармане у Хёнджина была только мятная жвачка и зажигалка.       — Ты не пьёшь, — сказал он, и это было правдой — последние полгода Джисон отказывался даже от воды с газом, потому что «пучит».       — А ты не командуй, — ответил Джисон, но не настаивал. Он просто вздохнул и закрыл глаза.       Хёнджин не налил. Он достал сигарету, закурил, и дым поплыл в белое небо. Он думал о том, что этот день — это не про корабль и не про салют. Это про момент, когда ты смотришь на человека, которого любишь, и понимаешь, что никуда не уплывёшь, потому что уже причалил. И причал этот — бетонная крыша, запах ржавчины, мокрый асфальт и Джисон, у которого останавливалось сердце на несколько секунд, когда он слишком резко вставал с кровати.       — Чонин прав, — сказал Джисон спустя долгое молчание. — Мы были счастливыми. Дурацкими, наивными, счастливыми.       — Мы и сейчас счастливые, — Хёнджин не спросил, не утвердил — просто сказал, как есть.       Джисон не ответил. Только придвинулся ближе, и Хёнджин почувствовал, как дрожат его ресницы, касаясь ключицы. Он не знал, от чего дрожь — от холода, от голода, от того, что тело не слушается и мозг посылает неправильные сигналы. Он обнял крепче и ничего не сказал. Потому что иногда нежность — это просто быть рядом, когда некуда бежать и нечего есть.

✩

      Белая ночь перетекала в утро, и никто не заметил, как зажглись фонари. Хёнджин достал сигарету, но не закурил — просто зажал между пальцами, давая Джисону остатки тепла. Джисон спал у него на плече, и дышать он старался осторожно, чтобы не разбудить, но каждые несколько минут Джисон вздрагивал во сне — мышцы сами собой сокращались, выбрасывая в кровь остатки сахара, которого уже не было.       Паруса давно ушли, толпа рассеялась, и где-то далеко слышались редкие машины. Город засыпал, устав от чуда.       А чудо сидело на старой крыше и боялось пошевелиться, потому что слишком тяжело, слишком больно, и в животе пустота, которая не заполняется даже снами.