Turtur

Мингу смеётся так громко и бесстыдно, что некоторые на него оборачиваются. Длинная и узкая часть рыночной площади многолюдна, и со своим кувшином вина брат не выделяется из толпы внешностью или чем-то помимо. Зато выделяется шумом. — Налетел со спины, ха-ха. Хиволь усиленно делает вид, что не потешается над бедой младшего, но выходит у него из ряда вон скверно. Иначе бы он не мазал равнодушным взглядом по лавкам с тканями, хотя причина, по которой они были здесь, заключалась в поиске материалов для одеяний на празднество. Донельзя ловко Хиволь штопал одежды и подбирал цвета, начиная понемногу набирать «популярность» среди знакомых семей и родов. Немудрено, что в ближайшем будущем он собирался на вырученные деньги наладить небольшие поставки тканей из-за моря и попробовать пробиться «в люди». Делать платья для родственников и сестёр друзей ему уж становилось мало. Впрочем, мужские одеяния он творил с не меньшей охотой. — И подумать только! На кого! Ха-ха, — Мингу хватается за живот, ловко огибая глубоко беременную женщину. Сону крепко держит Минхёка за руку и дуется из-за подтруниваний брата. Собственно, единственный младший брат — также единственный, кто видит в происшествии беду, а не веселье. — Ты бы пил вино разбавленным, а не глушил с горла точно выбравшийся из плена невольник, — невпопад замечает Хиволь. — Разбавленное вино пейте вы. А некоторые и без него творят возмутительные вещи. Да, дорогой Сону? Невыносимо. Конечно, братья не со зла это. Только для Сону было необходимо поведать кому-нибудь о свершившемся в саду из-за страха; из-за невозможности держать правду за зубами, в себе. Просто если бы он пошёл с этим к Юнджону, то больше никогда бы не получил от него пропуск во Внешний дворец. Отец же наверняка разглядел бы в лице Сону нервозность и добрался бы до истины наводящими вопросами. Дедушка вовсе убил бы за такое. Навалиться на следующего правителя Родоса, тем самым обратив его взор на семью, — где это было видано? — Мы пойдём за поясами, — бурчит он и тянет Минхёка за собой. Мингу хохочет. Хиволь бросает вслед: «Встретимся на побережье». Перспектива отправляться после всего на празднество вместе с родителями и братьями воспринимается как испытание толстой кожи. Сону не считает себя фигурой важной, достойной внимания Его Высочества. Однако Сонджун не напрасно упоминал о серьёзности и ответственности Сонхуна. Оттого странно, если наследник пустит подобное на самотёк или выкинет из памяти. Лицо самого из-за воспоминаний искажает мука. Ким Сону ведь повёл себя как распутный омега, вешающийся на спину мужчине! — Извини, извини… — словно из-под земли, справа от него вырастает молодой воин в лёгких доспехах и с мечом наперевес. Высокий и поджарый, тот быстро подстраивается под темп ходьбы Сону и его младшего брата. — Можно ли узнать твоё имя? Сону останавливается. Минхёк невольно прячется ему за спину, но ладони не отнимает. «Доспехи нездешние», — догадка проносится выпущенной стрелой. Такие узоры и цвет используются где-то далеко — причём не факт, что в Эхалии. И учитывая осведомлённость о возращении Сонхуна, нетрудно сделать вывод: скорее всего, юноша-воин принадлежит к эпирцам. Невзирая на широкую белозубую улыбку незнакомца с волосами цвета льна, Сону напрягается. Даже не так — начинает невольно злиться. Где-то в восемь лет Сону осознал, что означало быть омегой. Тело было мужское, но способно каким-то немыслимым образом вынашивать детей, тем самым заменяя роль женщины в супружеских отношениях. Позднее принял и неприятный, однако в его случае замечательный факт: мальчикам-омегам не из благородных семей жилось худо. Опеку родителей и братьев Сону ощущал всегда. Понимал на уровне подсознания, ибо глубоко в думы эти не провалился: старшие братья видели в нём не исключительно младшего, о коем стоило заботиться, как и о Минхёке. Нет, они видели в нём душу ранимую — того, кого нужно было защищать и без привязки к возрасту. Как правило, мужчины не испытывают тяги к мужчинам. Но если мужчина — омега, к нему влечение возникает практически наравне с влечением к женщинам. Некоторые особенно чувствительные к запахам могут «чуять» мужчину-омегу, другие — тянутся без всяких объяснений. Но что известно и является устоявшимся правилом: к мужчине-омеге «требования» те же, что и к девушке.

«Не позорить семью бесстыдством».

— Меня зовут Ван Ю, — не прекращает говорить назойливый юноша, пока за его спиной нарочито медленно шагают прочие воины. — Вернувшись с полей сражений, я увидел тебя — и всё, оставленное там, заволокло туманом. Феб ты, или всего лишь видение… Ким Сону молча разворачивается на пятках и тянет младшего брата к одному из спусков с вершины, где разбита торговая площадь. Не принимает близко к сердцу ничего из того, что извергает возмутительный рот неудачливого обольстителя. Игнорирует. Подобных поклонников было не то чтобы много, но пару неприятных инцидентов имелось. Так, брат Ахьи — одной из сестёр по обучению — позволял себе грязные речи. Если с этой девочкой с самого начала у Сону шла тихая война без весомых причин, то после появления её брата, которому она регулярно жаловалась, высмеивая сам факт существования Сону и его обучение, стало невыносимо. Сону было одиннадцать, а брату Ахьи — пятнадцать. Уже тогда юноша обещал «сбить спесь» и «проучить» ловко отбивающего нападки омегу тем самым способом. Взрослым. Благо, через парочку лет: «Когда из твоего зада польёт, как из ведра». …Сону ни капли не пожалел, что пожаловался Мингу. Ну и что, если скандал дошёл до ушей родителей и дедушки? По крайней мере, дедушка пробормотал при следующей встрече, оглядывая опухшего и посиневшего из-за драки, но совершенно довольного собой Мингу: «Хоть на что-то сгодился». Минхёк садится на один из крупных камней у моря и весело болтает ногами. Позволяет себе хихикнуть, говоря, что Сону — его красивый старший брат! — настолько привлекательный, что к нему подходят знакомиться военные с других земель. Брату невдомёк, что знакомства эти не предполагают симпатию без совокупления через пару часов. Увы, худшие подозрения вскоре подтверждаются: — Юный господин, отчего вы не обращаете на меня внимания? Юный господин! Я, спешу заметить, не какой-нибудь пройдоха!.. Сону кривится, оборачиваясь. Потом хмурится. В тени оливы, что растёт подальше от песка, смуглый юноша жуёт травинку и своей неподвижностью сливается с деревом. Назойливый ухажёр же восседает на берегу в компании товарищей — прямо на старом дереве, когда-то давно выброшенном волнами на берег. Товарищей всего двое: черноволосый и бледный, тёмно-русый и с кожей, напоминающей спелый абрикос. Ким Сону таких насквозь видит и без наставлений мамы и прочих членов семьи. Ибо честных людей, как дедушка, очень мало. Это И Муван мог влюбиться в бабушку и остаться в Родосе навсегда. А вот все прочие (в большинстве своём) ищут удовольствие для плоти или веселятся, зная, что сами вернутся на родину. Что там, дома, об их бесчестных поступках никто и не услышит. Ким прекращает обмачивать ноги в морской воде и широким уверенным шагом устремляется навстречу к ним. — Как внук генерала И Мувана и сын, — чуть ли не выплёвывает в лицо наглеца, — главного архитектора Его Величества, буду откровенен: своими мнимыми заслугами вы вряд ли меня удивите. Более того, если желаете пристроить куда-то своё скромное хозяйство, покуда прохлаждаетесь вне полей сражений, этот господин с лёгкой руки выдаст вам монету. Дом плотских утех, надеюсь, отыщите без карты? Или, может, мне позвать старшего брата? Уши бесстыдного юноши рдеют, а неловкая улыбка украшает загорелое лицо. Хриплый смешок от воина в тени оливы — как лишнее доказательство проигранного Ваном спора или неизбежного: с Ким Сону молодому воину ничего не светит. — Надеюсь, этот господин уделил вам достаточно внимания? Хватило? — Сону позволяет себе надменно изогнуть бровь. Именем и фамилией дедушки он пользовался. Прятался за ними, как в скорлупу или раковину. Надевал, как лучшие одежды и украшения, гордясь безмерно тем, что имел хоть какую-то связь с таким человеком. Ведь коли об отце-архитекторе могли не знать и рядовые вояки, то прибывшие в Родос чужеземцы в соотношении один к двум могли что-то слышать и мельком о генерале. К тому же, если воины эти взаправду из Эпира… Пристальный взгляд черноволосого воина Сону ощущает кожей. От него почему-то уверенность постепенно ослабевает, пусть причин для паники нет. Не здесь и не в такое время суток — до рыночной площади недалеко, а уж Минхёк, если что-то произойдёт, успеет рвануть к лестнице и позвать на помощь. — Он извиняется, — черноволосый давит на затылок Вана, имитируя уважительный поклон. — Глубоко сожалеет о том, что потревожил. Больше не повторится. Сону вздёргивает подбородок: пытается распознать насмешку и в паузе узреть подготовку к колкой фразе. Но — нет. Товарищ по оружию (так ли их кличут?) Вана внешне оказывается куда губительнее. Есть в нём нечто одновременно притягательное и пугающее — из-за черноты глаз, из-за будто бы неестественной для воина бледности и длинных конечностей, окружённых заметными, но не «толстыми» мышцами. Чёрные пряди волос небрежно спадают на лоб, брови густые и такие же тёмные, а на подбородке у него едва заметная родинка. Сону приосанивается; невольно. Если этот человек встанет, разница в росте между ними будет около головы. При условии, что «для омеги» Ким считается высоким. — Очень надеюсь, что не повторится. — Сомневаться не нужно, — голос низкий и хрипловатый. — Этот идиот отныне не побеспокоит никого. …Однако от зрительного контакта с этим воином по хребту пробегает стая мурашек. Странное чувство давит на грудь, щекочет запахом каких-то полевых трав, моря и горячего песка — как раскалённого. Внимание отвлекает знакомый звук. Мингу, стоя на середине лестницы, поднимает вверх кувшин, а затем демонстрирует в другой руке сложенную ткань оттенка разлитого вина. Обсудить со старшим братом выбор цвета, определённо, будет необходимо. Мингу издевается! — Раз так, премного благодарен. Впредь не позволяйте своему товарищу досаждать людям. Всего доброго. Сону жестом подзывает Минхёка, а сам ощущает прожигающий спину взор. И вряд ли тот принадлежит назойливому воздыхателю.

***

Подготовка к празднику летнего солнцестояния, как правило, начиналась минимум за месяц. Готовился сам город и его жители, но сердце праздника билось в стенах зала Тысячи празднеств, располагавшегося между Внутренней и Внешней частями дворца. Проще говоря, посередине. Гости заходили со стороны Внешнего дворца, а члены правящей семьи, Старейшины и советники входили в этот же зал из части Внутренней. Таким образом, зал представлял собой сквозное огромное помещение, охраняемое элитными стражами. …Но с той поры, как полмесяца назад Сону навлёк на себя позор, желание посещать данное мероприятие снизилось настолько, что он не собирался никуда идти. В конце концов, приглашали отца и маму, а те могли привести с собой членов семьи по выбору. Никто бы и не разочаровался, если бы из «дополнительных» ртов один не пришёл. Пожалуй, за исключением Юнджона. Тот мелькал в стенах дворца, посему его отсутствие воспринялось бы неуважением. — Не понимаю тебя. Отчего ты сомневаешься в том, что должен идти? — Экзамен ещё не пройден, — вяло отзывается Сону, держа под руку Иён. — Все знают, что ты пройдёшь. Сону коротко качает головой в несогласии. Если по правде, волнение его больше обусловлено некоторой предвзятостью; к нему же. Обучение при храме всегда считается строгим, отчасти по-военному суровым. Всё потому, что за любую провинность разрешено применение физического наказания в воспитательных целях, ради тренировки духа и воли. Предвзятость была и есть — ибо некоторые учителя и наставники требовали от него порой незначительно, а порой и явственно больше приложенных усилий, чем от остальных. Зависть к роду и фамилии. Отношение, как к приёмному, а не к родному ребёнку, или неприязнь к омегам. Это накладывалось слоями. Однажды наставница Хонги со злостью выплюнула: «Ходишь, как портовая девка». Она имела в виду привычку Сону естественно вилять бёдрами при размеренной ходьбе. В тот день наставница была не в настроении и придралась ещё к одной сестре по ученичеству. Однако сравнение с продажной девушкой оскорбило до той степени, что Сону впервые решился на дерзость. «Много ли вы знаете о портовых девках, отчего сравниваете меня с ними? Верно, ваша осведомленность велика». Сону дали пощёчину такую, что под веками заплясали искры. Он упал на колени, впился короткими ногтями в шероховатый пол и горько расплакался от обиды. На удивление, даже Ахья поджала губы и отвернулась, не развеселившись. — Ита хороша. — Бесспорно, голос у неё ласков и чист, — вслух рассуждает подруга. — Зато твои познания в шире. Учитывается не только пение. — Всё решит экзамен, — настаивает Сону. — Не смей отлынивать. Ты обязан посмотреть на принца хоть издалека и рассудить: есть у меня шансы понравиться ему или нет? — Сомневаюсь, что ты способна ему не понравиться. Сону говорит комплименты без тени лукавства — потому что Иён невероятно красива и умна; потому что её доброта перебивает честолюбие «настоящей госпожи». Не договаривает же — по поводу встречи с Его Высочеством. Подобное откровение лишь подстегнёт сестру или склонит в сторону того, что Сону появляться на празднестве не стоит. Последнее вызовет вопросы среди родителей, ибо им покажется странным, что Иён, которая по обыкновению призывает Сону посещать все мероприятия, вдруг соглашается с его нежеланием. Придётся объясняться. — Поэтому ты обязан присутствовать и поддерживать меня. — Есть Мингу. — Смешно, — цокает языком девушка. Мингу старше Сону на два года, Иён — на год. Волей-неволей, но брат и Иён состояли в одной по возрасту компании. И нельзя было утверждать, что у весельчака Мингу не находилось шуток или невинных подтруниваний для неё. Странное дело: Ким Мингу мог поддразнивать близких ему людей, а вот никому постороннему делать то же самое не разрешал. — Хиволь выбрал для меня ткань оттенка вина. Не жалоба — истина. Руки старшего брата словно были созданы для того, чтобы не управляться с мечом или копьём (впрочем, копьём он владел недурно), а создавать красоту иглами. Мама признавалась: с детства Хиволь интересовался различными материалами, цветами и их применением. Брат нашёл свой источник. Нишу. И пользовался этим вовсю. — Изумительно. Разрешается вплетать в волосы ленты, использовать цветы для украшения… Думаю, — Иён начинает примеряться, сощурившись на правый глаз, — для тебя сгодится венок из белых цветов. Сону проглатывает горчащее: «Когда мы — Пак Сонхун и я — повстречались, я был в белом».

***

Возможно, Иён проницательна не зря — и напрасно она прекратила обучение при храме. Вдруг, сумела бы открыть в себе дар предсказания? Когда-нибудь. …Экзамен проходит настолько легко, что Сону долго не верит в результаты: он и Ита вносятся в реестр талантливых учеников поколения, ибо уровень их мастерства безотлагательно подтверждён. И так как формально до окончания обучения ещё предостаточно времени, троим отличившимся предоставляется возможность отправиться в пограничный Родосский город и в том храме попытаться открыть в себе дар предсказания. Никто не гарантирует, что получится. Зато отправиться можно в конце августа. Или можно остаться, занимаясь тем, чем занимаются девушки и юноши-омеги:        искать пару из достойных претендентов. Вероятно, в привычке Сону порой недооценивать себя там, где недооценивать собственные силы не имело никакого смысла, и таился корень зла. Не то чтобы он считал себя как раз не заслуживающим лучшего — напротив, лучшего он желал безотлагательно. Правда, не забывая трудиться и доказывать семье (в особенности: дедушке), что они не напрасно выкладывались в приёмного сына день ото дня. Посему сейчас, добившись успеха, мог ли он позволить себе прятаться в песок? Зарываться, как краб? Нет. Поистине ли Ким Сону беспечен? Наивен донельзя, словно дитя малое? Не исключено. Тем не менее, он наполняется уверенностью после экзамена. Что-то неумолимо разрастается в нём, кормится досыта похвалой и даже словами Ильхи, произнесёнными с теплотой: «Усердие юного господина вознаграждено». Необходимо доложить дедушке об успехе. Получить от самого главного после отца человека скупую — такую, какой способен одарить генерал И Муван, — похвалу. Ну и пусть, что прозвучит она как тайное оскорбление или снисхождение. Мнение дедушки поставит точку в данном вопросе. …Только вместо того, чтобы шагать к дому генерала на покое и его жены, Сону забирает со стола оставленную братом тессеру. Сжимает в ладони пропуск, взвешивает все «за» и «против», а затем направляется во Внутренний дворец. Уверен ли он в том, что не сделает хуже? Нет, но. Трижды приходится преодолеть врата и столько же раз показать тессеру стражам. Ровно девятьсот четыре (реже — девятьсот пять) шага надо сделать, чтобы завидеть знакомое дерево, что практически отцвело. Чтобы угадать под тенью этого дерева фигуру Его Высочества — без сопровождения, без безупречно расшитых одеяний. По крайней мере, рядом ни души. Это хорошо. Плохо: тревожить Его Высочество и надеяться, что сбивчивые объяснения сумеют сгладить остроты позорного поступка и не менее позорного побега. Сону не скрывает своего присутствия. Пару раз от нервозности смотрит по сторонам, но не ловит в фигуре принца ни намёка на заинтересованность, внимание к приближающемуся человеку. Создаётся впечатление, словно Его Высочество поглощён чтением книги без каких-либо «опознавательных» знаков больше, чем происходящим вокруг него. И это — заблуждение. — Сонджун захворал, поэтому, полагаю, твой возлюбленный не придёт на свидание, — молодой мужчина лениво переворачивает страницу, а потом поднимает свои большие карие глаза на Сону — и тот замирает от наследника в полутора метрах. — Присаживайся, не стой понапрасну. В тени меньше риск подхватить удар. Братья так похожи; и такие разные. Пак Сонхун бледен, волосы у него на тон темнее, чем у Сонджуна, а черты лица немного «острее». Однако то, что отличает их сильнее всего, — глаза. У старшего из наследников они насыщеннее, напоминают вдоволь напитавшуюся землю после дождя. Ким Сону тактично умалчивает о том, что знает о дурном самочувствии среднего принца. Умалчивает, что обученная птичка каким-то образом донесла до него весть — короткую записку с посланием: «Неважно себя чувствую. Копии Хундэ оставила для тебя там же, где лежит сборник Ча Гинво. Ты найдёшь их сразу, если раздвинешь сборники». — Его Высочество не мой возлюбленный, — Сону послушно присаживается на лавку. — Неужели? — Да, всё так. — В таком случае, прошу прощения, — и в голосе его нет ни капли сожаления или искреннего раскаяния за «обвинение». Напротив, уголки губ мужчины дрогают, обнажая остроту клычков — очередное отличие между Сонхуном и Сонджуном. Смелость потряхивает, колышет мурашками из-за порыва ветра. В тени и впрямь не жарко — с ветром и вовсе свежо. Тем не менее, дороги назад нет. — На самом деле, я пришёл в надежде встретиться с Вами. Примите, пожалуйста, мои извинения за тот неприятный инцидент. Я забылся, нарушил правила... Вести себя подобным образом — возмутительно. Книга закрывается. Вновь зрительный контакт. — Откуда у тебя тессера? Экзамен ты сдал вчера — значит, едва ли не успел подать прошение о своём собственном пропуске. — П-попросил брата, — заикнувшись, отвечает Сону. Не стоило сомневаться в обширности знаний первого наследника, коли Сонджун, фактически отрёкшийся от политической гонки и избравший судьбу лишь брата будущего повелителя, знал о семье архитектора Ким Анрёна. А его осведомлённость о результате экзамена — как дополнительный повод для страха и восхищения. Мужчина удовлетворённо кивает. — Не таскай чужие проходные, — встаёт и отряхивает белые лепестки со своей тёмной рубашки. — Тессеру на тебя скоро сделают. — Спасибо. Кланяться, сидя на лавке, глупо? Нелепо? Сону уверен, что слышит смешок. — Твои извинения приняты, Ким Сону. Незачем дрожать листом — лучше кидайся с объятиями. Тень движется — он уходит, прихватив с собой книгу. На это нечего сказать.