Turtur

Если терять близких людей — значит, чувствовать себя опустошённой амфорой, то Рики терять отныне никого не хочет. Никого другого не хочет: о ком надо заботиться и это не в тягость; кого, невзирая на старания, нельзя даже по-человечески защитить и… Губы дрожат. Родос отвратителен. Потому что всюду белым-бело от светлого камня, из коего город будто бы соткан, и зелено от растительности. Тут не воняет рыбой или бездомными, от которых исходит отвратительный смрад немытого тела, а потаскухи не толпятся где-нибудь в одном месте, ожидая мужчин с толстыми от монет кошельками. Здесь всё искрится светлым — и пусть, что по выложенной камнем улице стройным лёгким бегом мелькают воины с копьями и щитами, где вырезано изображение позолоченной воронки. Ничего знакомого. Никого из знакомых. Нет старика, грудастой и добросердечной шлюхи, задиристого мальчишки с кучей язв и гнилых зубов. Нет ничего. Рики понимает, что болезный и милый, не умеющий говорить Дону мёртв. Понимает всё: что такое смерть и почему, когда она приходит, умершие люди не возвращаются обратно. Только ощущение, будто Дону где-то далеко и непременно дышит, очаровательно улыбается и восклицает вместо своего правильного имени забавное и шепелявое «Сону!» не унимается. Не утихает, сколько ни старайся. …Чонсон сохраняет молчание до поры, пока возле маленького странного фонтана главный стражник (тот, который был с ними на корабле; тот, чьё облачение кажется более дорогим, нежели облачения остальных), что-то делает у плоской каменной выкладки, похожей на круг с резными символами по краям. Это напоминает алтарь или кусок от резного пола в каком-нибудь храме. Рики внимательно следит за действиями мужчины, да только за спиной того не видно ничего — лишь движение рук. А потом алтарь вспыхивает, отчего ввысь метра на два устремляется нежный светло-синий свет. Главный стражник оборачивается через плечо, на что наставник (не так ли к господину обратился убогий старик?) молвит строго: — Всех перенесёт? — Не более четверых. О чём они говорят? Почему складка меж бровей Чонсона не разглаживается, а хватка на плече Рики становится крепче? — Тогда отправимся втроём. Остальные нагоняет нас, — заявляет уж не оливковый из-за смены одеяния на обыденные тряпки господин. В таком облачении здесь ходят многие, что удивляет и вынуждает искать подвох. Оливковый господин скрывает свою личность? Оттого снял с хрящика уха серьгу, а волосы собрал в небрежный хвост кожаным шнурком? Рики пытается найти разгадку — и тщетно. Прочие сопровождающие отзываются хором: — Есть! Главный стражник делает шаг на алтарь, а затем господин буквально затаскивает Рики туда же. Светло-синее марево бьёт по глазам, тело вмиг становится таким лёгким, что грозится устремиться в небо подобно уносящейся ветром луковой шелухе. Накрепко зажмурившись, Рики делает глубокий вздох — и… Дурного не происходит. Рики открывает глаза, когда порыв ветра с частичками пыли и аромат душистых трав бьёт в ноздри. На секунду мерещится, что сейчас он окажется на вершине утёса, где бьётся родник и где получится помыться без ощущения соли на коже. Что ещё чуть-чуть — рядом завозится капризный Дону, требуя поскорее обернуть его в чистую ткань. Только едва прорезающаяся улыбка меркнет. Радость от мнимого пробуждения разбивают людские голоса и петушиный крик. Возятся куры, разрывая лапками пыльную дорогу. Проезжает телега с запряжённым в неё мулом. Торговец-зазывала с простецкими мечами и иными товарами для путешественников и воинов орёт что-то про лучшую сталь на Эхалийской равнине. Это не сон. Это, наверное, деревня. «Тебе стоило бы внимательнее слушать старика», — с укором замечает внутренний голос. У убогого старика имелось множество историй и сказок. Он рассказывал столько чу́дного и чуднóго, что не понапрасну многие считали его умалишённым ровно настолько, насколько и умным. Да и про алтари для перемещения он что-то болтал — Рики внимал тому вполуха. «Алтари — дар, оставленный людям или от махов, или от самих Богов. Алтарей, как гласили древние легенды и записи первых правителей Старых государств, имелось всего одиннадцать. Пользоваться ими могли далеко не все — напротив, с течением лет одарённых для того людей становилось меньше. Изначально Алтари использовались гонцами для перемещения или благородными господами в случае непредвиденных обстоятельств, когда поступить иначе было никак нельзя. За раз Алтарь мог переместить несколько человек без вреда тем, кто его использовал, однако беспощадно жрал духовную энергию или всех путешественников, или того единственного, кто Алтарь приводил в действие. Чтобы заставить Алтарь заработать без усилий, нужно было быть с Равнин суда или потомком Иксия. Всё потому, что махам не составляло труда сделать это; духовная сила же молящихся Богам иксийцев напоминала реку, а не скудные лужи, как у большинства обычных людей. Однако были и исключения. Сильный духом человек, чьё сердце было наполнено верой в успех, также мог переместиться из одной точки в любую из оставшихся десяти. Первый Алтарь находился в тогда ещё рыбацком селении. Позднее селение превратилось в невиданной красоты город, ставший столицей Родосского государства, — Родос. Так как в Родосе издавна жили весьма недурные целители, использовавшие в своём целительском ремесле дары моря, травы да ягоды, растущие неподалёку от Понтийского нагорья и границы Иксийских болот, а также там обосновались отличные торговцы, было немудрено, что и Алтарь стал облюбован. Ещё два Алтаря располагались на территории Эхалийской равнины: один в деревне у Чистых пещер, а второй непосредственно во дворце. Причём последний находился, как молвили, под самим дворцом на чудовищной глубине, отчего открывался путешественникам исключительно в главном зале и был невидим. Кроме того, Дворцовый без дозволения достойного правителя Эхалии не использовался — никто не мог переместиться во дворец или из дворца через Алтарь уйти. «Достойный правитель» — кто считался таковым? …Если рассуждать как лавочный пьянчуга, не стесняющийся в выражениях, махи были более терпимы к эхалийцам. Можно сказать, некоторое уважение к данному народу они питали, ибо не таилось в жителях Эхалии этой горячности, пылкой непоколебимости, как в эпирцах, но и не имелось той беспечности, коей словно были отравлены прочие. Последние упоминания об использовании Алтаря во Дворце датированы правлением Кора, похороненного на Равнинах суда. Когда-нибудь, мои юные друзья, я поведаю вам о противостоянии Кора и военачальника Хисына. Поверьте, эта история наполнена чем-то бо́льшим, чем бесконечной войной, где об уважении и чести позабыли… ...Четвёртый и пятый Алтари располагались в Западном и Восточном Эпире — по одному на каждый кусок ранее единого государства. Шестой, седьмой и восьмой Алтари принадлежали территории Иксия. Поговаривали, что после того, как духи покинули Иксийские болота и лишили своей защиты город, не добитые горем и не ушедшие на Равнины суда остатки иксийцев использовали Алтарь, чтобы уйти в иную часть болот. Так, пусть и не все, но многие иксийцы переправились через горы и заняли отдалённую от прочих народов часть своих владений — ту самую часть, куда ушли разгневанные духи. Для этого и использовались шестой и седьмой Алтари. Где находился восьмой — никто не ведал. Иксийские Алтари были запечатаны практически так же, как в Эхалийском дворце. Да к чему сотрясать словами воздух? Из-за особенности местности выжирали эти Алтари энергии непозволительно много для обычного человека — ими и в расцвет Иксийского государства не пользовался почти никто из чужаков. Девятый Алтарь располагался в нейтральных землях, однако отыскать его было непросто. Данный алтарь не закрывался никогда, так как у него не было «хозяина». Единственной преградой на пути к перемещению становилось незнание: если путешественник понятия не имел, где находился «встречный» Алтарь перемещения и не мог его детально представить, то никакое перемещение не свершилось бы. Разумеется, ходили разные слухи… Шансы, что получилось бы переместиться в неизвестное место, были ничтожны, но не сводились к нулю. Десятый Алтарь — вход в сеть пещер Равнин суда. Если ранее туда могли переместиться лишь люди, коим вход был доступен по крови или по особому дозволению из самих Равнин суда, то после падения Иксия Алтарь пришёл в негодность — его попросту запечатали для всех, кто не являлся носителем чёрной крови. Одиннадцатый Алтарь — миф или истина, покрытая песками времени, — кто ведал? Полагаю, знанием об его существовании или об его отсутствии обладали исключительно Высшие махи. Зачастую слухи — это выдумки людей, переданные из уст в уста и приукрашенные столь сильно, что и ниточки истины в них нет. Тем не менее, книге записей о правлении Кора вскользь упоминался Алтарь, благодаря коему Кору удалось из Эхалии — своего государства — попасть напрямую в одну из резиденций Равнин суда, чьим хозяином являлся Хисын… Каким был тот Алтарь: девятым, десятым или одиннадцатым? Если одиннадцатым — получалось, что одиннадцатый был частью истины». — Деревня Эгея, — голос Чонсона вырывает из смутного потока воспоминаний. — Останемся тут отдохнуть, а ночью выдвинемся. Будет лучше, если о твоём существовании наместник Эхалии знать не будет. Рики чувствует, как по левой щеке стекает влага. Спешно утирает слезу ладонью, жмурится крепко-крепко — до цветных пятен под веками, — чтобы не падать в Это. Чтобы не видеть образ Дону, кто жуть как обожает сказки от убогого старика. Обожал. — Почему ночью? — Ночью выше шансы не попасться никому постороннему на глаза. — Мы снова используем… ту штуку? Чонсон смотрит на Рики снизу вверх очень пристально. Нет, мужчина не останавливается и не прекращает следовать за шагающим впереди главным стражником. Но нечто тёмное пляшет в его зрачках — то, что заставляет вспомнить жителей Ассеры, когда они начинают подозревать бездомных детей в краже чего-либо или обмане. Рики ничего не крал. Всё, что у него осталось, — это взятые с мертвеца сандалии, хитон почти до колена, пояс и Игла. Дону забрала смерть. — Это — алтарь, который мы больше использовать не сможем, — поясняет Чонсон. — Крайне опасно, ибо Нион вымотан. Чонсон не мог перемещаться? Рики слегка хмурится, потупив взгляд. Задавать ещё вопросы не решается, потому что для него не имеет огромного значения, что ожидает в Эпире. Какая разница, если придётся там заниматься обучением и слушаться кого-то? Дону уже умер.

***

Господин снимает две соседствующие комнаты на втором этаже и приказывает слуге принести еду сюда. Вторая комната предназначается для главного стражника, кто и впрямь выглядит… бледным, а ноги его будто бы вскоре начнут дрожать. Нион устал? Рики есть не хочет — ему хочется забрать тёплые пироги с потрохами и отнести Дону. На глаза наворачиваются слёзы, а в груди становится тяжело-тяжело. Глупенький, зато очень добрый и ласковый Дону ведь не мог умереть по-настоящему? Дурные сны заканчиваются рано или поздно, а нудный голос старика или смех шлюхи, или лай собаки — что угодно заставит смеженные веки распахнуться, а сон улетучиться. Рики щипает себя за бедро под столом — до боли, совершенно точно до глубоких отметин — и не просыпается от кошмарного сна, в котором одинок. Может, утром удастся пробудиться из-за криков жирных чаек или журчания фонтана на улице портового города? Хоть благодаря чему-нибудь проснуться, наконец. — Что рассказывал старик? — Мало, — отзывается Рики и откусывает маленький кусок от пирога. Вкуса не ощущает; вообще. — Мне некогда было его слушать. Ком из груди перемещается к горлу и ползёт вверх, застревая на полпути. Рики прекращает вяло двигать челюстью. Кладёт надкушенное на край стола и запивает вставшую комом еду тёплой водой. Если Дону являлся иксийцем, сумел бы он отыскать кого-нибудь из родных, кто не причинил бы ему вреда? Понравилось бы ему в Родосе? Полюбил бы эти белые камни везде и всюду, такую же пристань, лестницы, улицы и площади? Светился бы от счастья, если бы переместился через Алтарь? Какая теперь разница. — Тем не менее, ты не интересовался Эпиром и иные государствами, городами. Полагаю, о них ты уже осведомлён, — замечает мужчина. Рики раздражённо выпаливает: — Сказал ведь! Я не слушал старика! Мне нужно было добывать еду или монеты, чтобы эту еду купить! Под конец пылкой фразы голос срывается. После правды о том, что он сам — Рики — считался пропавшим наследником командира, не изменилось практически ничего. Возомнил ли Рики из себя кого-то особенного? Пожалуй, на короткое мгновение, когда понял: отныне мог распорядиться, чтобы ныне покойного брата накормили досыта, выдали ему чистые вещи и позволили отмыться с мыльным корнем. Рики представлял себя знаменитым воином, кем Дону (непременно научившийся говорить и ставший мягким во всех местах, а не исключительно на лице) гордился бы безмерно. Он бы закончил войну, победил и вернулся с победой. Дону потом бы показывал ему ракушки, камешки и рассказывал, чего вкусного успел съесть за время отсутствия Рики. У них был бы дом. Сейчас Рики ничтожен. Ему стыдно. Тоскливо. Противно. — Желаешь послушать меня или спросить что-нибудь? — Чонсон ведёт себя настойчиво. Назойливо, как убогий и не замолкающий старик. Но мирно. Ясно почему: надеется утешить или заставить Рики поскорее забыть обо всём, что осталось позади? Многие взрослые стараются таким образом отвлечь, запутать, словно танталовы муки легко затереть подобными напрасными глупостями. Рики никогда не забудет. Никого. Зрительный контакт с мужчиной завершается усталым, слетающим с губ полушёпотом: — Меня прячут — зачем? — В Эхалии не совсем стабильная ситуация. Наместник неплох, однако нет причин доверять ему всецело. Пока ты не приедешь в Эпир и не будешь представлен, как выживший сын Йона, не нужно поступать опрометчиво. — Меня представят, — кивает Рики сам себе. — А дальше? — Ты начнёшь обучаться тому, что должен знать. Взгляды вновь встречаются. Чонсон делает несколько глотков разбавленного сладкого вина — запах напитка заполняет комнату, вытесняя аромат древесины и утренней пыли. Затем господин ставит локти на стол и кладёт ладони друг на друга, чтобы после упереться в них подбородком. Начиная говорить, теперь он взирает будто сквозь Рики: — Каждый человек приходит в мир со своей целью и долгом. Твой долг — служить Эпиру и продолжать дело отца. Тебе пока трудно осознать это, однако после прибытия домой ты постепенно поймёшь. Факт твоего выживания вопреки всему — лишнее доказательство, что тебе судьбой уготована иная тропа. Не жалкого безродного мальчишки в портовом городе. Судьбой? Неужели судьба Дону — умереть от горячки на пути к свободе? Быть сожжённым и погребённым на кладбище, где его никто не знает? Рики мрачнеет: — Что, если я вовсе не наследник этого вашего Йона? Вдруг ошибка? — Я говорил, что ты — точь-в-точь моя названная сестра. Моя сестра и командир Йон состояли в браке. — «Названная», — повторяет Рики. — Вы не брат и сестра по крови? — Мой отец в своё время испытывал глубокую симпатию к вдове, у которой была дочь. Отец и та женщина не состояли в браке, поэтому твоя мать — Маи — для меня названная сестра. И прежде чем ты спросишь, — предугадывает ход его мыслей мужчина. — В Эпире есть правило, нарушение коего глубоко порицается: «Овдовевшая женщина должна нести траур три года». Вдова не имеет права связать себя браком повторно, пока не минует данный срок со дня гибели мужа. Мать Маи умерла, прежде чем мой отец взял её в жёны. И я не могу ошибаться по поводу тебя. Болтливый старик частично подтвердил то же самое: Рики принадлежит к эпирцам. Иначе стал бы он обращаться к господину в Ассере и не препятствовать намерению Рики уплыть за море? — А твоя мать где? — фривольно вопрошает Рики у господина. Уголок губ мужчины дрогает. Он выходит из некоего «транса» и снова глядит перед собой, чеканя каждое слово: — Там же, где и твоя. В земле. …Ничейных детей часто называли заведомо пропащими. Обречёнными. Рики не было дела до чьих-то разговоров, потому как он с равнодушием относился к колким замечаниям и оному. Не считался достаточно образованным, как некоторые прочие дети, имеющие семьи и крышу над головой? В Лету — важнейшим было умение добыть себе пропитание и не стать одним из гниющих заживо, больных и немощных. «Недостаток образования, — молвил убогий старик и тем самым вызывал насмешку (убогий и бездомный безумец говорил такое!) — ключ к неприятностям, а заодно и замок, защищающий от них». Странно: образованный — плохо, необразованный — тоже плохо. — Мой отец умер, — безразлично заключает Рики, не позабыв утолить скупое любопытство. — Как? — Отправился с отрядом в захваченный чудовищами город — Эною. Там оборвалась его жизнь, хотя тело не было предано земле. — Почему? — Керы затаскивают убитых в места, где лакомятся ими. Боль от потери маленького Дону возвращается с лихвой. Стоит на миг представить, как столь омерзительные чудовища захватывают город, а затем вкушают трупы, как рвотный порыв рассасывает злополучный ком в глотке. Рики отрезвляет, отвлекает только боль, причинённая себе своею же рукой. И вот это — война? В Ассеру тоже прибудут чудовища, или уже — как и бормотал Ояи? — Тот старик, — несмело начинает Рики. — Он говорил о войне… Об иксийцах. Мужчина заинтересованно склоняет голову: — Что он говорил? — Я почти не слушал, ну. Просто вспомнилось. — У войны с чудовищами несколько предпосылок. Чудовища были всегда, но не в таких количествах. Или ты имеешь в виду иное? Что делает господин? Проверяет, как много знает Рики? Опасался, что Рики охотно внимал сказкам и мыслил, как старик, который почему-то не вернул его домой, когда мог бы поспособствовать этому? Рики не злился на старика. По правде, тогда бы не получилось спасти Дону от рук безумной рыжей красавицы. Эта молодая женщина и братец появились в Ассере позднее. Кто бы бросил в неё камень и вырвал бы из её рук невинного малыша, если бы не он? Рики не жалел ни об одном трудном дне в портовом городе. Ни капельки. — Я о войне между двумя… Эпирами? — Столицей Восточного Эпира принято называть Поля прибытия, — с заметной неприязнью замечает Чонсон. — Действительно, у них есть одноимённый с нашим город, но мы не одинаковые. Единственный верный Эпир — наш. «Человек с восточного Эпира вкушает похлёбку из черепа эпирца западного, потому что в нём и гнилое мясо духу не вредит», — память услужливо подбрасывает гласом старика. — Но раньше Эпир был один. — Был, — подтверждает Чонсон. — До дня, пока Исо не предал родного брата вместе с его — братней — невестой. Ыси получил два удара в спину от самых близких людей. Когда Ыси потребовал невесту (она была чистокровной иксийкой) обратно, ибо помолвка состоялась, а разрывать её подобным образом было недопустимо, не говоря об ответственности перед Богами, коим и давалась клятва, иксийцы встали на сторону обманщика Исо. — Может, они боялись за эту деву? Может, Исо ей угрожал смертью? Господин смеётся: — В таком случае, ей стоило самой напороться на меч, дабы смыть позор кровью! Ыси был унижен перед всеми: собственным народом, другими государствами и Богами. Но он не сдался, поэтому обратился к Равнинам суда. Знаешь, что это? Рики отрицательно качает головой. Наверное, лучше промолчать? — Равнины суда — государство в бескрайней сети пещер и город, куда не проникает солнечный свет. Там проживают чернокровые — махи. Испоконвечно они считаются судьями для всех. Равнины суда якобы беспристрастны, хотя это — наивысшая ложь. — Чернокровые?.. — Отличительная черта махов — чёрная кровь и безупречные умения в ратном ремесле. Махи не вняли просьбе Ыси, а просто отмахнулись от него. Почему? Потому что всякий мах становится слабым перед иксийцем — эти твари умеют соблазнять, завлекать в свои сети… — Чонсон крепко сжимает челюсть, выдыхая. — И если бы мы были неправы в споре с Восточным Эпиром, Кор бы не встал на нашу сторону в конфликте. Имя знакомо. Старик, определённо, упоминал его. Рики размыкает губы, однако передумывает спрашивать что-либо ещё.