Broom in the closet, heart in the pocket

      Комната была тёмной, холодной и влажной, будто забытым подвалом, где время застыло в мраке.       Минхо лежал на каменном полу, голый и окованный в тяжёлые цепи, что врезались в его кожу, оставляя кровавые следы. Его тело изгибалось в боли, словно сломанная ветка, а лицо было искажено страданием.       Раны, уже заживавшие, снова кровоточили, будто их только что нанесли заново.       Он пытался отвернуться, спрятать своё лицо от безжалостного взгляда, но не мог — тело не слушалось. Его губы открывались в беззвучном крике, глаза — полные ужаса и отчаяния — жадно искали спасения, но находили лишь тьму.       Над ним стоял человек — высокая фигура, окутанная чёрной мантией, лицо скрыто в тени капюшона. Его руки грубо хватали Минхо за бёдра, удерживая и насилуя безжалостно, как дикий зверь, который потерял всё человеческое. Тяжёлое дыхание и низкие рычания разносились по комнате, смешиваясь с глухими ударами по каменному полу.       Минхо корчился, тело дёргалось в конвульсиях, цепи звенели в такт его попыткам вырваться. Стон переходил в тихие, хриплые мольбы: — Пожалуйста... убейте...       Человек захохотал. Хрипло, с удовольствием, медленно наклоняясь ближе к уху Минхо. — О, ты всё такой же храбрый, как и когда молчишь, не давая нам ответа, — голос был почти ласковым, как будто издевательство было для него игрой. — Малышка Ри так сладко кричала. Такая… тугая, даже когда была уже мертва. Тебе стоит гордиться — вы, Ли, очень крепкие. Почти одинаково разрывает.       Минхо закричал — разорванным, надтреснутым голосом, не похожим на человеческий. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с кровью, потом — с рвотными судорогами. Он задыхался, и при каждом движении мужчины вздрагивал, как от тока. — Прошу… прошу… убейте меня… пожалуйста…       Человек с силой вбился в него глубже, и Минхо вывернуло. Он рванулся, но цепи только врезались сильнее, кожу прорезало до мяса. — Ты же понимаешь, Минхо, — прошипел мужчина, замирая на мгновение. — Пока ты молчишь, будет только хуже. Для тебя. Для всех. Ты знаешь, я не остановлюсь.       Минхо хрипел, грудь содрогалась в рыданиях. Он посмотрел в темноту комнаты, в сторону Джисона — и сказал едва слышно: — Прости… Хан… прости, что ты это видишь…       Его голова упала на камень, лоб разбился о выступ. Он выдохнул, почти теряя сознание: — Убейте… я Вас прошу…       И тогда фигура в чёрной мантии прошептала: — Нет. Ты нужен нам живым. Пока не заговоришь — никто из вас не умрёт быстро.       Он снова толкнулся, с рыком, как зверь — и комната наполнилась влажными ударами, криками и слезами, которые ни одно сердце не могло выдержать, не треснув.       И Джисон — живой свидетель — стоял, застыв, словно его душа окаменела. Он чувствовал, как под его кожей растёт крик, но не мог его выпустить. Он хотел умереть, исчезнуть, никогда не просыпаться.       Но сон продолжался.       Минхо кричал. Его голос разрывал мрак, бился о каменные стены и возвращался эхом — искажённым, хриплым, уже не похожим на человеческий. Он дёргался в цепях, словно хотел разорвать собственное тело — лишь бы вырваться, лишь бы прекратить.       Фигура за его спиной лишь сильнее вдавливала его в пол, рыча, как дикое животное, каждым движением врезая в него боль — физическую и не только. Кровь стекала по ногам, по бедру, по камню — тёплая, тяжёлая, липкая. — Как ты это делаешь? — снова спросил насильник, без особого интереса. Голос звучал так, будто он уже знал, что ответа не будет, и просто дразнил. — Как, Мистер Ли?       Минхо снова закричал — гортанно, обрываясь. Горло не выдерживало, язык он едва мог шевелить, дыхание срывалось хрипами, будто лёгкие начали сжиматься. Казалось, весь воздух в комнате был пропитан криками.       Фигура замерла и медленно выпрямилась, не убирая рук с его тела. — Жаль, — прошептал он и опустил руку к груди. Минхо не смотрел — пока не услышал шорох цепочки. Звук, от которого всё внутри оборвалось. — Хочешь посмотреть на неё ещё раз?       Он наклонился, и прямо перед глазами Минхо повис кулон на тонкой серебряной цепочке. Маленький, простой, с выгравированной лилией — знакомый до боли.       Минхо не дышал. Он смотрел, не моргая, не веря. — Прелесть, правда? — голос стал особенно мягким, как у фальшивого друга. — Внутри — кость. Её кость. Обрезанная и обточенная — как ты, помнишь, делал амулеты из дерева? Это из её мизинца. Остальное… не пригодилось.       Минхо захрипел, вскинулся, пытаясь вырваться, но цепи лишь громко звякнули и врезались глубже. Он откинул голову, как будто хотел провалиться в темноту, ослепнуть, исчезнуть. — Убейте… — прошептал он, хрипло, уже не голосом, а последней тенью человека. — Я Вам… ничего… не скажу.       Фигура усмехнулась. Не давая передышки, склонилась снова — и, как зверь, вонзила зубы в свежий, только начавший затягиваться порез под ключицей.       Минхо завопил.       Крик срезался где-то на полуслове, голос оборвался, сорвавшись до сдавленного хрипа. Из носа потекла кровь, в глазах плеснулась тьма. Он дернулся, а потом осел, повиснув в цепях как тряпичная кукла.       И даже тогда — в последнем рывке, полубессознательный — он прошептал в темноту: — Ри… прости…       А Джисон — не мог ни двигаться, ни говорить. И чувствовал, как внутри него что-то умирает вместе с этим голосом.       Джисон проснулся с криком, срывая с себя одеяло, хватая воздух большими глотками. Он трясся всем телом, пытаясь отогнать остатки кошмара. — Минхо! — вырвалось у него, голос был хриплым и полным ужаса.       Минхо тут же сел рядом, крепко сжав его за плечи. — Джисон, всё хорошо, ты в безопасности. Дыши со мной.       Но Джисон не мог успокоиться. Его глаза блестели от слёз. — Я видел… тебя… Минхо… Они… они… — он закашлялся, — насилуют тебя… я видел, как ты кричал… и ты смотрел на меня… и просил не смотреть…       Минхо тяжело вздохнул, поцеловал Джисона в макушку. — Я знаю. Ты видел слишком много. Но это сон.       Он взял Джисона за лицо, заставляя взглянуть ему в глаза. — Позволь мне помочь тебе.       Минхо погрузился в сознание Джисона, аккуратно изменяя воспоминания: приглушая крики, стирая лица, размывая детали пыток, убирая страшные заголовки газет, заменяя их расплывчатыми образами.       Но он не тронул сон — ту чистую боль и ужас, которые невозможно было стереть.       Когда Минхо вышел из сознания Хана, Джисон всхлипнул и уткнулся в его грудь. — Это был слишком живой кошмар, — прошептал он.       Минхо уложил Джисона рядом, положил его голову себе на грудь. — Это всего лишь сон, — прошептал он, — я здесь. Всё хорошо.       Джисон провёл пальцем по едва заметным шрамам на теле Минхо. — Откуда они?       Минхо, закрыв глаза, ответил тихо: — Долгая история.       Джисон быстро погрузился в сон, чувствуя тепло и защиту Минхо.       Минхо смотрел в потолок, чувствуя тяжесть в груди и понимая, что Джисон и вправду единственный, кто у него остался. ***       Джисон вернулся в спальню всё ещё немного подавленный. Остальные уже отошли от урока и разговаривали в привычном духе.       Хан опустился на кровать, отпивая воды из чьей-то кружки, переоделся и быстро втянулся в разговор. Кажется, дыра внутри немного затянулась, откладывая боль в далёкий уголок сознания. — Так, Чонин. Объясняй, что за женский голос. — Хёнджин скрестил руки на груди, вглядываясь в его лицо так, будто собирался расколдовать его одним только взглядом.       Ян закатил глаза и с утробным вздохом откинулся на подушку. — Подруга детства. Отстань. — И почему же ты боишься, что она посчитает тебя жалким? — Феликс, уже сидящий на кровати рядом с Хваном, чуть склонился вперёд, ловко переплетая пальцы с его. — Обычно ты боишься, что тебя жалким считаем мы. — Именно. — Джисон с театральной грацией подскочил к кровати Чонина и повис над ним, как голодная чайка над булочкой. — У нас тут что, гетеро затесался среди гомосеков? — Мало ли как она воспримет, что я изменился, — буркнул Чонин, отворачиваясь к стене и натягивая одеяло до самых ушей. — может после этого она посчитает меня... эм... — Чонин задумался, явно сочиняя на ходу, — другим. — Что — другим? Счастливым? Любимым? — Джисон драматично прижал ладонь к груди. — Или, не дай Мерлин, с блестящими волосами и подведёнными глазами?       Феликс хихикнул, а Хёнджин поднял бровь: — Чонин, скажи честно: ты боишься, что после всей этой романтики она узнает, что ты теперь нежный, ранимый и с письмами с пятиста сердечками в конце?       Чонин не ответил. Только глухо застонал под одеялом, закопавшись глубже, словно надеялся, что если спрячется достаточно быстро, его перестанут видеть. — О, бойкот? — Джисон тут же уселся на край кровати, облокотился на колени и начал на ощупь гладить Чонина сквозь одеяло, наугад. — Я бы предложил помощь — мгновенную терапию лаской, но боюсь, Минхо меня сожжёт на медленном огне. — Ты сейчас по мне гладишь или по подушке? — послышался глухой голос Чонина из-под одеяла. — Будем честны, — лениво протянул Джисон. — В твоём положении и подушка, и ты — примерно одинаково холодные и колючие. — Слушай, — вмешался Хёнджин, уже с видимой долей сочувствия, хотя глаза всё ещё блестели от издевки. — Если хочешь, мы устроим тебе ролевую встречу. Ты скажешь ей: «Я стал лучше», а Джисон в это время в костюме единорога будет гладить тебя по волосам и нашёптывать, как ты прекрасен. — Я уже почти в костюме, — Джисон хлопнул по своему яркому свитшоту с блестящей надписью «Horny & Magical». — Осталось только рог приклеить. Феликс, дашь свой? — Только если после этого вы двое оставите Чонина в покое, — усмехнулся Феликс, укладывая голову на плечо Хёнджина.       Чонин приподнялся из-под одеяла, покраснев, как леденец: — Вы — худшее, что случалось с моей психикой со времён уроков полётов на метле на первом курсе. — А ты — лучшее, что случалось с нашей драмой, — сладко сказал Джисон и, ловко наклонившись, чмокнул его в щёку. — Не хандри, Ян. Если тебя пугает, что кто-то узнает, что ты теперь умеешь чувствовать, то у нас для тебя плохие новости — ты уже наш.       Чонин фыркнул, снова ныряя под одеяло. — Я ненавижу вас. — А мы тебя любим, — хором ответили трое. — Пошли вы. — По очереди или сразу? — уточнил Джисон, и Хёнджин немедленно шлёпнул его подушкой, начав очередную подушечную войну прямо на глазах у совершенно потерянного Чонина. *** — Подождите... — Джисон резко сел, сбивая подушку ногой. — СЕГОДНЯ ТРИДЦАТОЕ?! — Что? — пробормотал Феликс, вскидывая голову с Хёнджинова плеча. — ТРИДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ! — Джисон уже бегал по спальне в одном носке. — Это последний день! Завтра он уйдёт! Мы больше никогда не увидим его милую, скрипучую, безумную морду! — Боже… — Хёнджин откинулся, глядя в потолок. — Ты про Скрежика? — Конечно, про Скрежика! Последний вызов! Последняя проделка! Мы должны… нет, обязаны сделать что-то по-настоящему идиотское! — Например? — зевнул Чонин, засыпая в обнимку с одеялом. — Жениться на нём! Украсть его! Привязать к нему банку с чернилами и отправить в Министерство с подписью «я жду». — А если по-нормальному… — начал Феликс. — По-нормальному? — Джисон воздел руки к небесам. — Феликс, у нас уходит Скрежик. Мы не можем по-нормальному!       Джисон, не говоря ни слова, скинул с плеч шарф, завязал его как плащ, подбежал к окну, распахнул створки и на полном серьёзе вскинул руки в небо. — СКРЕЖИК! — выкрикнул он в ночь. — Заставь змею плясать! Пусть свитки завоют и свинки заплачут! Восстань из сумерек и даруй нам хаос!       В тишине где-то за стенами завыла сова. В комнате всё стихло.       Через мгновение — щелчок, грохот, мелодичный звон стеклянного чернильницы. — Он пришёл, — прошептал Феликс, отступая назад.       И Скрежик, как всегда, возник. Вспыхнул, вильнул, заскрипел. Металлический шар с крыльями из старых писем, шестерёнками и лентами, выскочил в окно и завис в воздухе.       Он медленно повернулся, осматривая каждого из них, как будто ждал присяги. — Скрежик, — торжественно произнёс Джисон, — сегодня твой последний полёт. Мы призвали тебя не для пакета из Спиннерс-Энда. Мы призвали тебя… чтобы проводить. — Приветствую тебя, Вечный Скрип, — начал Хёнджин, расправляя плечи. — Мы призвали тебя, чтобы... — ...сказать «спасибо». — Джисон драматично подошёл, протянув Скрежику медальон, сделанный из печенья. — За все странные свёртки. За неожиданности. За то, что приносил нам вещи, которые мы не заказывали, но всё равно радовались. — За тот раз, когда вместо учебников ты принёс четыре набора для чайной церемонии и одну мандрагору. — добавил Феликс.       Скрежик, как всегда, не выдал эмоций. Но медальон принял. — Мы отпускаем тебя... в небо. — Чонин торжественно встал, привязав к Скрежику шарик с надписью «пока, старая ржавчина».       Хёнджин хлопнул в ладони: — Скрежик, прочти мысли этого оболтуса! — Я протестую, — пробормотал Чонин, отступая к стене. — У него есть чувства. К «подруге детства». Подруге. — Хёнджин сделал кавычки пальцами. — Узнай, что он на самом деле чувствует!       Скрежик завис над ними, рваные перья закружились в воздухе. — Я — связной сознаний. Я — переводчик чувств. Я — архивариус ваших жалких сердечных волн! — возгласил он, и по его корпусу пробежали золотые искры. — У него там замки, таблички "вход воспрещён", чёртова охранная система, — добавил Джисон, но с улыбкой. — Но ты сможешь, Скрежик. Я верю. Впервые в жизни я верю в снаряд с почтовым интерфейсом.       Скрежик завис над Чонином. Повисла тишина. — Эмоции… закрыты. Блокировка. Стена. За ней — вихрь. Сопротивление. Цинизм. Страх. Одиночество. И… ага…       Он вдруг притих. Чонин затаил дыхание. — Доступ получен. Но…       Он поднялся выше, величественный как древний дух. — …это история, которую мне не дозволено раскрывать. Я лишь… наблюдатель. В хрониках небытия я увижу её развязку.       Чонин уронил голову на руки. — Ну конечно, — пробормотал Хёнджин. — Он поэт, он летит в астрал. — ПОЧТИ СЕМЬ ЧАСОВ! — Джисон подскочил, глядя на часы. — Мы его не проводили! Скрежик, быстро! Мы даём тебе билет в бессмертие!       Они метнулись к окну, повязали на Скрежика ленты, привязали ещё один воздушный шар с надписью «До встречи в параллельной реальности», и торжественно оттолкнули его в воздух.       Он полетел — в небо, в зарю, в рассветное золото.       Но внезапно завис у окна. Его голос донёсся с отголоском вечности: — Я МОГУ…       БАМ.       Семь ударов часов. Скрежик… вспыхнул искрой и исчез.       Комната замерла. — Он может… что? — выдохнул Феликс. — Мда, теперь у нас два вопроса, — сказал Хёнджин, — что чувствует Чонин и что мог Скрежик. — Никто и никогда этого не узнает. — Джисон гордо сложил руки. — Это и делает финалы великими.       Хёнджин налетел на Чонина, повалив на кровать и уселся сверху, взъерошив ему волосы. Тот безуспешно пытался отбиться. — Что за отдельная история? Отвечай, чёртов ты любитель женщин! — ДА Я НЕ ЗНАЮ! — проорал Чонин, сжимаясь в комочек. — МЫ ДРУЖИЛИ ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД! — Ух, подлюка, скрываешь что-то. — Хёнджин начал его щекотать. — Хёнджин! СЛЕЗЬ! — выкрикнул Чонин, захлёбываясь смехом и отчаянно отбиваясь от его щекочущих рук. — Я НЕ ДЫШУ, БЛЯТЬ! — Тогда говори, мать твою, кто она?! — Хёнджин упёрся локтями в его плечи и прищурился, будто допрашивал опасного преступника. — Имя, дату рождения и любимую еду на завтрак! — Да нет у неё никакой любимой еды! — простонал Чонин, задыхаясь, — Она в детстве ела песок! Мы с ней в яму упали, и она жрала песок! — О-о-о, — протянул Феликс, подтягиваясь к изголовью кровати с кружкой какао. — Звучит как настоящая любовь. — НЕ ЛЮБОВЬ! — завопил Чонин, ударяя кулаками по матрасу. — И вообще, с чего вы взяли, что если я дружил с девочкой, то я теперь сразу гетеро?!       Наступила тишина.       Хёнджин замер. Потом приподнялся и медленно слез с Чонина, будто его обдало ледяной водой. — О, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом. — Это... звучит вполне по-гейски. Моя ошибка. Приношу извинения за вмешательство в спектр твоей сексуальной неопределённости.       Феликс тихо хрюкнул от смеха и отвернулся в подушку, чтобы не задохнуться.       Чонин сдул с лица выбившиеся пряди, зло глядя на потолок. — Я просто… я просто не хочу, чтобы она подумала, что я стал… ну… странным. — Ты всегда был странным, — хором сказали Джисон и Феликс. — Вы не понимаете. — Чонин потянул одеяло выше, до подбородка. — Мы с ней были как… как близнецы. Почти. Она первая увидела, как я плачу. Первая сломала мне нос. И первая… — он замолчал. — Первая? — подался вперёд Хёнджин. — …научила плеваться с балкона на старика-соседа, — выдал Чонин и резко закрыл глаза. — Всё. Больше ничего не скажу. Я устал. Я умираю. Спокойной ночи. — Ага, — кивнул Джисон. — Примерно так ведут себя те, кто всё ещё влюблён. — НЕ ВЛЮБЛЁН! — Хорошо-хорошо, — отозвался Феликс, пряча улыбку за кружкой. — Просто... мы будем молчать. До следующего письма. Или свадьбы. — Или детей, — подмигнул Хёнджин. — Или внуков, — не отставал Джисон. — ИДИТЕ ВСЕ К ЧЁРТУ! — закричал Чонин и натянул одеяло на голову, уже без особой злобы. Голос его звучал скорее устало, чем раздражённо.       А в комнате повисла тёплая, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь хихиканьем и звоном ложки о стенки кружки.