Broom in the closet, heart in the pocket

      Минхо перестал считать время.       Может, шёл третий день, может — восьмой. Время стало вязким, как плохо сваренное зелье. Он продолжал ходить на уроки, давал домашние задания, отвечал на вопросы, выносил шутки от пятикурсников и замечания семикурсников. И всё же казалось, будто большая часть его осталась в том кресле, у койки Джисона, с этой проклятой папкой и тяжёлым чувством, которое не имело ни формы, ни названия.       С момента разговора с Селиной прошли сутки. Минхо сделал отчёт для директора, кратко и сдержанно описал ситуацию, передал коробочку, ингредиенты, показания. Он никому не рассказал, как сжал её плечи, как почти закричал ей в лицо. Всё это сгорело в нём заживо. Но облегчения не наступило. Наоборот — теперь, когда подозреваемая была установлена, когда казалось бы, можно было выдохнуть… он только сильнее погружался в напряжённую тишину.       Он сидел в больничном крыле и проверял эссе по тёмной магии. Почерк Тонг Ёджина был, как всегда, похож на пляшущих пауков, а стиль изложения — на обморочное письмо влюблённой по переписке.       «Некромантия как акт насилия над смертью».       Слишком поэтично. Слишком наивно.       Он черкнул замечание красными чернилами и бросил взгляд на кровать Джисона. Всё те же покоящиеся руки. Всё та же гладкая кожа на лице, чуть напряжённые брови, будто он то ли спит, то ли воюет с чем-то внутри. Пальцы слегка шевелились. Один раз — только один — Минхо подумал, что тот вот-вот заговорит. Но тело остыло в тишине, как уставший герой, не добравшийся до последней сцены.       Минхо снова опустил взгляд в тетрадь.       Следующее сочинение.       Он не помнил, кому оно принадлежало. Буквы разъезжались. Рука занемела. В голове всплыла сцена — будто он смотрит на неё извне, со стороны. Он сам. И Джисон.       Только Джисон не лежит без сознания. Он сидит, запрокинув голову назад, опираясь на руки, а Минхо стоит на коленях перед ним, жадно целуя низ живота, следуя языком по дорожке из родинок. Джисон судорожно втягивает воздух сквозь зубы, выгибается, сползает назад, пока не упирается плечами в стену. Минхо держит его за бёдра, вжимаясь глубже, захватывая губами напряжённую кожу, и Джисон стонет, запрокинув голову, закусывая губу, как будто не может больше терпеть. — Профессор… — шепчет он, голос дрожит, срывается.       Минхо резко поднимается, ловит его за подбородок, целует до боли — жадно, рвано, с надрывом, как будто доказывает себе, что живой. Джисон обвивает его ногами, тянет на себя, и Минхо почти шипит сквозь зубы, целуя ключицу, впиваясь, оставляя след. Один укус, второй — губы, засосы — и всё это сопровождается тихими стонами Джисона, умоляющими, зависимыми. — Скажи моё имя, — выдыхает Минхо, когда тот уже извивается под ним, с руками, стиснутыми в простынях. — Скажи, Джисон. — Минхо… Минхо…       Он срывается на всхлипы, и это — самое возбуждающее, что Минхо когда-либо слышал.       Минхо моргнул. Сцена исчезла, будто развеялся пар.       Он посмотрел на свои пальцы. Они всё ещё лежали на пергаменте. Почерк перед глазами дрожал.       Он почувствовал возбуждение. И тут же — резкое, колючее отвращение к себе. Чёрт.       Он быстро отодвинул перо. Поднялся. Потёр лицо. Сделал круг, обойдя койку Джисона, будто проверяя, не проснулся ли тот.       Тот не проснулся.       На пятый день, когда солнце уже клонилось к закату, Минхо опять заснул прямо в кресле. Он не собирался — просто закрыл глаза на секунду.       Разбудил его тихий хрип.       Он вскочил, не сразу осознавая, где находится. В полумраке больничного крыла, среди пузырьков с зельями, бутылочек, в которых играли светлячки, он увидел, как пальцы Джисона сжались в простыню. Он шевельнулся. — …нхо…       Губы Джисона еле размыкались. Глаза были наполовину открыты, взгляд блуждал, как у человека, не до конца пришедшего в себя. Он снова застонал: — Профессор Ли…?       Минхо резко шагнул к нему. — Джисон? Ты… ты очнулся? — М-м… — тот закрыл глаза, потом снова открыл. — Мне… снится?.. Вы...       Минхо наклонился ближе. Джисон выглядел так, будто не понимал, где находится, кто он, и сколько времени прошло. Его голос был хриплым, заплетающимся — как будто он пьян.       Минхо обернулся к двери: — Мадам Помфри!       Он ещё раз посмотрел на Джисона. Тот прищурился, губы дрожали. Он хотел что-то сказать, но не смог — лишь шевельнул пальцами.       В дверь вбежала мадам Помфри, уже в халате, с волшебной палочкой в руках. — Выйдите, профессор, — скомандовала она, подбегая к кровати. — Он очнулся? Так, срочно... инфузия.       Ли ещё секунду стоял, глядя на Джисона. — Минхо… — прошептал тот, и это был уже не вопрос, а почти... признание.       Минхо почувствовал, как всё внутри сжалось. Он сжал кулаки и, ничего не говоря, вышел.       Коридор встретил его холодом и тишиной.       Он не знал, что теперь страшнее: когда Джисон не просыпался... …или теперь — когда проснулся. ***       Джисон полусидел на кровати, бледный, с отстранённым взглядом, будто всё происходящее — лишь сон, через который он пока не умеет различать людей и слова. Он глядел на друзей, но не фокусировался ни на ком. Слабая, туманная улыбка расплывалась по его губам, неуверенно и откуда-то издалека.       Хёнджин твердил что-то бодрящее — про матч, про важность скорейшего выздоровления, про то, что Данби уже три раза пыталась занять место Джисона в команде, и если он не очухается, ей это удастся. Говорил быстро, почти не дыша. По щекам Феликса катились слёзы — тяжёлые, как будто не от счастья, а от усталости. Джисон вроде бы вернулся, но эмоции не отпускали. Чонин, молча стоявший у изножья, сжал локоть Джисона и кивнул — тихо, успокаивающе. — Мне кто-то вообще объяснит, что со мной было?.. — прошептал Джисон. Его голос был хриплым, как будто выжженным изнутри.       Хёнджин резко замолчал и взглянул на Чонина. Их глаза встретились. Молчаливая договорённость была достигнута без единого звука. Можно я? Говори.       Чонин вдохнул и начал, немного тише, чем обычно: — Тебя отравили, Джисон.       Тот приподнял бровь, но не сказал ни слова. — Ты упал на пятом этаже. Мы шли после завтрака на трансфигурацию и вдруг… — голос Чонина чуть дрогнул. — Ты рухнул, стал трястись в конвульсиях, изо рта пошла пена. Люди начали кричать, кто-то побежал за профессорами. — Первым прибежал Минхо… профессор Ли, — поправился он. — Минхо?.. — перебил Джисон, едва слышно. — Кто?.. — Профессор Ли, — мягко подтвердил Чонин, с короткой улыбкой. — Он был первым. Потом прибежал директор Чан и сразу всунул тебе безоар. Минхо... он… он сам отнёс тебя в больничное крыло. На руках.       Джисон тихо рассмеялся, сипло, надрывно, будто кашель. — Что, влюбился, что ли... — прошептал он, — неужели я настолько хорош, что преподаватели начали таскать меня в обмороке… — Просто беспокоился, — спокойно сказал Феликс, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — За ученика. — А кто это сделал? — Джисон откинулся назад, глядя в потолок. — Кто?       Хёнджин, после короткой паузы, тихо ответил: — Селина.       Джисон сразу сел ровнее, как будто слова вошли в грудь, как ледяной нож. — Селина? — он моргнул. — Та самая…? Да ладно… Я ж… я думал, её угрозы были просто... ну, типа запугивания. Как змеиный шип — шумный, но без яда. Не думал, что Минс был ей настолько важен, чтобы… — Она была исключена в тот же день, когда Минхо понял, что это она, — тихо добавил Чонин.       Джисон замер. — Исключена?.. Сразу?       Феликс кивнул: — Минхо взял расследование на себя. Всё выяснил. Передал директору доказательства. — Подожди… — выдохнул Джисон. — Не авроры? Не следственный отдел?.. Минхо?       Все трое друзей молча кивнули. И выражения их лиц стали такими серьёзными, что даже Джисон на секунду сник, не зная, смеяться или бояться.       У двери больничного крыла тихо скрипнула ручка.       Минхо вошёл — как всегда неспешно, с прямой спиной, в тёмной мантии, и с ледяным лицом. Внутри него будто вспыхнуло пламя, когда он увидел, что Джисон не только сидит, но и разговаривает. И всё же на лице профессора не дрогнул ни один мускул. — Как он? — спросил он у мадам Помфри, ровным голосом, почти бесцветным. — Всё хорошо, — отозвалась она, проверяя зелья. — Как рукой сняло. Все пять дней, что он был без сознания, казались провалом, а сегодня проснулся — и словно водой смыло. Пара дней, и он будет как огурчик. Если у нас есть зелья, которые за ночь выращивают новые кости, то с этим пустяком справимся.       Минхо кивнул и подошёл ближе.       Джисон застыл. Сердце ухнуло в пятки. Он внезапно понял, что ни одно слово, сказанное до этого, не сравнится с тем, как сильно сейчас у него внутри всё сжалось.       Профессор остановился возле кровати, не прикасаясь, но стоя достаточно близко, чтобы Джисон чувствовал запах — мята, бергамот, немного тёплого пергамента. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минхо. — Всё… в порядке, — еле слышно выдохнул Джисон.       Минхо кивнул: — Рад это слышать.       Он больше ничего не сказал. Развернулся с точной, отточенной грацией. Его шаги были почти бесшумны, и с каждым новым касанием подошв по полу воздух за ним будто подёргивался прохладой. Он вышел, не оборачиваясь, оставив за собой слабый аромат мяты… и странную, невыносимую пустоту.       Джисон сидел молча. Потом глубоко вздохнул. Повернулся к друзьям. — Знаете… — начал он тихо, почти неловко, — мне кажется… никто за меня никогда так не боролся.       Он опустил глаза и едва заметно улыбнулся: — Никогда. ***       Джисон поправился на удивление быстро. Уже через сутки он не просто сидел в постели, а прохаживался по больничному крылу, приговаривая, что мышцы «сдохли» и нужно их разгонять. На второй день он выглядел так, будто и не лежал без сознания пять суток: румянец вернулся на щеки, глаза блестели живо, голос был уверенным. Мадам Помфри, скрестив руки, настаивала: — Ещё день, мистер Хан. Чисто профилактически. Или вы думаете, ваша магическая система железобетонная?       Джисон, лукаво улыбаясь, накинул мантию и, направляясь к выходу, бросил через плечо: — Обещаю, мадам, если я прямо посреди коридора снова затрясусь в конвульсиях — прибегу бегом. — Если ты снова попадёшь в больничное крыло, я не дам тебе даже самого мерзкого зелья! — выкрикнула она, но в голосе сквозила больше тревога, чем злость.       Когда дверь спальни Гриффиндора медленно открылась, никто не ожидал увидеть на пороге Джисона. Было поздно, и трое его друзей как раз собирались к отбою. — Сюрприз, — протянул Джисон, закидывая рюкзак на кровать. — Я воскрес.       Хёнджин выронил майку, которую собирался надеть. Феликс, уже в одеяле, сел и потер глаза. — Да ладно… — Тебя выпустили?! — Чонин почти влетел к нему, хватая за плечи. — Как ты?.. — Я шикарен, — самодовольно протянул Джисон. Но голос его был тише обычного. Он прошёл вглубь комнаты и упал на постель, раскинув руки. — А кровать-то! Ммм… Гриффиндорская, родная, с клочками шерсти, которые ни одна стирка не берёт…       Он улыбался, уставившись в потолок. Как будто видел в нём что-то, что не хотел объяснять. Ни шуточек, ни подначек. Только эта лёгкая, почти блаженная тень на лице.       Феликс хотел было спросить, но Чонин качнул головой.       Джисон уснул раньше всех. Просто перевернулся на бок, натянул одеяло по подбородок и закрыл глаза. Он даже не стал спорить, кто в этот раз будет вставать первым. ***       ЗОТИ был последним уроком дня. Уже в коридорах сквозняки тянули запахами ужина, кто-то сонно зевал, а в класс входили медленно, лениво, будто на автомате.       Минхо вошёл в кабинет точно по звонку — шаг уверенный, взгляд холодный, мантия чуть темнее обычного. Он не задержался ни на одном лице, особенно на Джисоне.       Он говорил уже минут пятнадцать. Слова сыпались, как из книги, без запинки: — …в момент касания при использовании «Flebitus incisa» необходимо либо наложить мгновенную защиту, либо…       Он продолжал, не дожидаясь реакции, будто говорил не классу, а стенам.       Джисон, сидевший рядом с Феликсом, лениво поднял руку. — А какая защита считается самой эффективной? Щитовые чары не всегда срабатывают, да?       Минхо замер.       На долю секунды его глаза встретились с глазами Джисона — впервые за весь урок. И в эту секунду в голове его резко вспыхнула картина:       Хан Джисон стоит на коленях, руки сцеплены у него на бёдрах. Минхо запускает пальцы в волосы, зарываясь в них, выдыхает сквозь сжатые зубы. Губы Джисона плотно охватывают член. Он шумно дышит носом, закусывает губу, когда Хан упирается носом в гладко выбритый лобок. Влажно, тепло, жадно.       Минхо моргнул. Оторвал себя от этой мысли — с усилием. — Чары отражения, наложенные в момент контакта, — чётко произнёс он. — Требуют абсолютной точности и концентрации, чтобы точно получились.       Он тут же продолжил, не давая классу и себе ни паузы, ни возможности заглянуть внутрь.       Урок закончился. Студенты начали вставать, собирая вещи. Класс гудел, как улей.       Минхо, проходя мимо последнего ряда, мимолётно наклонился к Джисону и, почти шёпотом, произнёс: — Задержитесь после урока, мистер Хан.       Все встали, загремели стульями, зашуршали бумагами. Звон голосов, шагов, мимолётных фраз — всё это затопило класс, как обычно бывает в последние минуты дня. Минхо стоял у стола, делая вид, что что-то поправляет в бумагах, но краем глаза следил: выйдут ли, не задержится ли он.       Феликс, уже с сумкой, подошёл к Хёнджину и Чонину и, коротко кивнув в сторону двери, увёл их за собой. — Пойдём, потом расскажешь, — негромко бросил он Джисону, который кивнул, даже не взглянув.       Джисон остался.       Он не спешил. Медленно застегнул пряжку на сумке, повозился с пером, будто нарочно — и только когда класс опустел, выдохнул и сел на парту, скрестив ноги и заложив руки за спину. Вид у него был дерзкий, почти вызывающий. Но глаза… в глазах горело нетерпение.       Минхо шумно выдохнул, будто сдувал с груди тяжёлый камень. Он не привык молчать. Слова были его оружием, его бронёй — и сейчас она дрожала, трескалась, не желая держать вес чувств.       Он подошёл. Встал в шаге от Джисона, остановился, опираясь бедром на соседнюю парту, скрестил руки. Голос, когда он заговорил, был низкий, ровный — но глухой от сдерживаемых эмоций: — Когда Вы, мистер Хан, тряслись на полу в судорогах… я применил легилименцию.       Он сделал паузу. Джисон не шелохнулся, лишь напрягся. Минхо продолжил: — Я хотел понять, что с вами произошло. Отравление? Проклятие? Иллюзия? Но вместо этого… я увидел кое-что другое.       Он взглянул прямо в глаза Джисона — и тот задержал дыхание, как будто это взгляд опалил изнутри. — Что именно Вы… — Джисон чуть нахмурился, но голос его был слабым, как у школьника, которого поймали на списывании.       Минхо ответил спокойно, почти отстранённо, будто это была просто часть отчёта: — Довольно откровенную сцену. Вы были… на моих коленях. Изгибались, стонали моё имя... — он запнулся. — И всё это я видел точно со стороны.       Джисон покраснел стремительно. Плечи его чуть дёрнулись, он откашлялся, будто хотел что-то сказать, но слова застряли.       Минхо мягко кивнул, будто признавая это: — Я не сразу понял, что чувствую. Но с того дня внутри… будто всё горит. Всё, что я делаю, всё, о чём думаю — возвращается к Вам. К Вашим взглядам. К фантазиям, которые стали всё... горячее.       Он не мог больше говорить сдержанно. Голос дрогнул. — И, чёрт возьми, — прошептал он. — Я сам ловил себя на сценах куда более… грязных. Я представлял, как Вы стонете, как прикусываете губу… как дрожите под моими руками…       Джисон молчал. Но глаза его были широко распахнуты, губы приоткрыты, дыхание сбивалось. — С самого первого взгляда, — выдохнул он наконец, срываясь, — я влюбился в Вас.       Минхо замер. — Я… смотрел, как Вы едите за преподавательским столом. Представлял… в душе. Представлял в постели. Я думал, что это просто глупость, просто увлечение, как обычно… А потом понял — всё, я пропал.       Он посмотрел прямо на него. Без шуток. Без маски. — Я люблю Вас, профессор.       Минхо резко приблизился. Глаза его вспыхнули, голос понизился: — Кажется, я чувствую к тебе то же самое.       Слово «тебе» вылетело как выстрел. Джисон вздрогнул — будто кожа отреагировала раньше сознания. — Можно?.. — спросил Минхо.       Ответа не понадобилось.       Джисон наклонился вперёд и впился в губы Минхо — резко, с дрожью, с таким отчаянием, будто боялся, что тот исчезнет. Руки обвили шею, пальцы вцепились в воротник мантии. Минхо взял его за бёдра, притягивая ближе. Джисон тихо, почти неосознанно, застонал в поцелуй — и Минхо на секунду замер. Именно так он это представлял. Этот звук. Эта дрожь. Эта отданность во всём теле.       Он спустился к шее, губы скользнули по коже, влажно, с нажимом, оставляя следы. Джисон запрокинул голову, выдохнул хрипло, из груди. Руки Минхо скользнули под мантию, почти машинально — но вдруг он резко отстранился, будто что-то в нём включилось. — Нет, — сказал он тихо, прикрывая лицо рукой. — Я… слишком много себе позволяю. — Нет, — так же тихо, но с упрямой уверенностью ответил Джисон. — Я этого хочу.       Минхо посмотрел на него — горячо, виновато, растерянно. Он отвернулся, прошёл к окну. — Уходи, — произнёс он, тихо, почти шёпотом. — Пока я не сорвался. Пока ещё могу себя контролировать.       Джисон не ответил. Лишь медленно собрал вещи, чуть запнувшись о ножку стула, и вышел из класса, не оглянувшись.       Минхо остался.       Один.       Со своими мыслями, с горящей кожей, с пульсом в висках и… с безвозвратно сломанной границей. ***       Джисон обнаружил друзей уже в спальне. Он завалился в комнату, небрежно хлопнул дверью и буквально рухнул на пол звёздочкой — лицом вниз, с глухим «Уффф». Простонал, не поднимаясь.       Хёнджин поднял одну бровь, не отрываясь от завязывания шнурков: — Что уже произошло? Минхо задал дополнительное задание?       Феликс приподнялся на локтях, приглядываясь с опаской. Чонин выглянул из-за перегородки, встревоженно щурясь.       Джисон молчал, не подавая признаков жизни. Только спустя несколько секунд медленно перевернулся на спину, глаза всё ещё закрыты, и протянул палец к губам — дотронулся, как будто боялся, что они исчезнут. — Мы поцеловались... — выдохнул он, а потом резко свернулся клубочком, будто его ударила молния счастья.       Чонин тут же вскочил с кровати, почти влетая в него: — Вы... ЧТО?!       Феликс застыл на своей, уронив подушку на пол, с искренним и очень громким: — ПРОФЕССОР ЛИ?! — Он почти... — голос Джисона дрогнул. Он провёл пальцами по шее, кожа вспыхнула под его прикосновением, как будто там всё ещё были губы Минхо. — Он целовал меня в шею... залез под мантию...       Феликс замер с полуоткрытым ртом. Хёнджин, не выдержав, присел на край постели, глядя на Джисона, как будто тот только что признался, что летал на гиппогрифе до Астрономической башни и обратно за три минуты. — Кажется, я никогда не был так счастлив, — шепнул Джисон. — Особенно от поцелуя. — Подожди, подожди, — задышал Чонин. — Ты хочешь сказать… что он… что он вообще… — Он почти трахнул меня, понимаете?! — взвыл Джисон, разметав руками воздух. — Если бы не остановился, я бы сейчас не лежал здесь, а… не знаю… висел на нём, как последняя сопля любви. — ЧТО?! — это уже сказал Хёнджин, уронив шнурок. — Ты серьёзно?! — А ты думаешь, я это себе придумал?! — Джисон сел, опираясь на локти, волосы растрепаны, глаза блестят. — Да у него в глазах был ад, Хёнджин, настоящий ад, я чуть не сгорел! Он дышал, как будто собирался меня сожрать! О Боже, это было...       Он закатил глаза, хватаясь за грудь, и театрально откинулся обратно на пол. — Я никогда не был так влюблён, и… так возбуждён, — простонал он, закинув ногу на ногу, как будто это был диван, а не холодный пол спальни.       Феликс, с трудом приходя в себя, тихо буркнул: — Это... против всех правил. — Это... Горячее нарушение правил, — мечтательно подтвердил Джисон.       Хёнджин снова напрягся, прищурился: — Подожди. А ты точно ничего себе не напридумывал? Может, он просто… не знаю… проверял твою температуру поцелуем? — Проверял температуру своей души, — фыркнул Джисон. — Она у него на уровне восьми тысяч по шкале Гермионы Грейнджер. Он хотел меня. Я это почувствовал каждой клеточкой. Моё бедро сейчас всё ещё помнит, как он его держал. Если это не страсть, то я — слизеринец, и зовут меня не Хан Джисон, а Понтий Преохлаждённый.       Феликс захохотал, не выдержав. Чонин сдался и сполз на пол рядом с ним, хлопнув того по плечу. — Ты невыносим. — Зато — влюблённый невыносимец, — довольно отозвался Джисон, прикрывая глаза и расплываясь в блаженной улыбке.       И действительно — в ту минуту, в том мире, полном волшебства, смертельных зелий и скелетов в шкафу, пожалуй, не было в Хогвартсе ни одного человека счастливее Джисона.       Он чувствовал, как внутри всё поёт, как будто сам воздух стал слаще. Как будто даже потолок светится другим светом. И впервые за долгое время он знал точно: впереди его ждёт не просто что-то хорошее.       А что-то… великолепно запрещённое.