«Ты знаешь, как это делается»

Cонхва медленно выдохнул, тяжесть ещё одной бессонной ночи обрушивалась на него, когда он прислонился к перилам балкона. Снизу мегаполис – равнодушный, шумный, живущий своей жизнью. Первые лепестки появились около недели назад. Белые, нежные, такие обличающие. Он выкашлял их после очередного собрания, долго смотрел в ужасе. А затем спрятал, словно постыдную тайну. Ханахаки. Он даже не успел понять, когда все это началось. Может быть, дело было в том, как тихий смех Рины прорезал стерильный воздух офиса. Или в том, как её пальцы замирали над клавиатурой, неуверенные. Словно набранные слова были недостаточно хороши. Они были хороши. Всегда были. Сонхва прижал руку к груди, пытаясь унять зуд. Он, как всегда, пришел рано. В офисе было тихо, единственным звуком было жужжание кондиционера. И вот она – Рина, свернувшаяся калачиком, на плечах плед, уже погруженная в работу. Волосы выглядели взъерошенными, от того, что она провела по ним рукой и от этого зрелища у него сжалось в груди. – Ты сегодня рано, – максимально нейтрально произнес он, проходя мимо.Рина вздрогнула и оторвалась от ноутбука. Лицо выглядело бледным, а тени на ее глазах будто стали еще глубже, чем вчера. – Не могла уснуть ночью, – слабо улыбаясь, ответила она, возвращая взгляд к мерцающему экрану. «Это должно быть идеально», – она повторяла это как мантру с тех пор, как её первый роман разорвали в отзывах. Сонхва кивнул, заставляя себя отвести взгляд, прежде чем её глаза успеют проникнуть ему под кожу. Лепесток обжег горло. – Просто… Что-то не выходит, – призналась она, провожая его глазами. Сонхва замер на месте. Эти слова застряли в его горле, он часто слышал их от нее. «Это должно быть идеально», — прошептала она, и в её голосе дрогнуло что-то знакомое. Сонхва вспомнил, как год назад она сжимала в руках пепел сгоревшей рукописи — ту, что отец назвал «детскими каракулями». Рина занесла руку над клавишами клавиатуры, будто колеблясь. В этой полутьме свет от монитора выделял ее синяки под глазами. – Что не так? – тихо переспросил Сонхва, хотя знал.Из ее уст вырвался глухой смешок: «Это. Проект». Слово «Я» не было произнесено, хотя подразумевалось. Они оба это знали. «Я переписываю этот абзац уже несколько раз. Он никогда не выходит правильно. Я никогда не ––», – она прерывает себя, сжимая кулаки над клавиатурой, так чтобы на ладошках оставались полумесяцы. Сонхва тяжело вздыхает. Он знает этот тон. Точно знает. Это значит, что она разрывала себя часами над этим абзацем, может всю ночь. В такие моменты ему всегда хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока она не поймет, что работа уже идеальна. Но вместо этого он присаживается на стул рядом с ней, внимательно вчитываясь в кусок текста. – Ты слишком накручиваешь себя, – бормочет он.– Потому что, это должно быть идеально, – прерывает его Рина. Ее глаза снова горят каким-то безумным, почти лихорадочным блеском. «Ты уже» – не произносит он. Кашель предательски вырывается из его горла и ему приходится отвернуться, чтобы скрыть лепестки, измазанные кровью. – Болеешь? – спрашивает она дрожащим голосом. Рина сама выглядит уставшей, бледное лицо, впалые щеки, спутанные волосы, ангельский вид.Парень замирает, его пальцы чересчур сильно сжимают край стола. Он тут же чувствует ее пронзительный взгляд на себе. – Простудился, – врёт он, слова царапают глотку. Рина не выглядит убеждённой: она колеблется, хмуря брови. – Ты уже долго кашляешь, – бормочет она, – и выглядишь как–– Ей не нужно заканчивать предложение, он и сам знает. Бессонные ночи, приступы кашля, лепестки с кровью, рубашки теперь тоже висят на нем свободнее. Он только выдавливает из себя ухмылку: «Рыбак рыбака видит издалека, да?» Ее губы собираются в тонкую линию и отвернувшись, она произносит еле слышно: «Тебе нужно отдохнуть». Сонхва усмехается. Отдых не поможет. Ничего не поможет кроме–– – Ты первая. Глаза Рины отражают что-то нечитаемое, и она отворачивается к экрану. Напряжение застывает в воздухе. – Я отдыхаю достаточно, – упрямится она. – Лгунья, – слово вырывается невольно, но Сонхва не забирает его обратно. Рина вздрагивает. Она отворачивается к монитору, но пальцы не двигаются, зависают над клавиатурой, будто у нее нет сил даже притворяться. Ему нужно уйти, нужно оставить её до тех пор, пока боль в его груди не вывернула его наизнанку. Вместо этого он накрывает ее руку своей, всего лишь на секунду. Ее кожа холодная. Каждый в офисе знает, что Рина уже долгое время изнывает от работы. Никто не может помочь ей с этим, будто она была чертовым гением, который сожжет себя быстрее, чем остановится. Дар для мира и проклятие для нее. Даже когда Сонхва стоит в другом углу комнаты, он видит её, склонившуюся над столом. Всегда. Ее спина под огромным свитером превратилась в напряженную линию. Остальные обходили ее стороной, перешептываясь, когда она проходила мимо. «Я слышал, она не спала три дня». «Последний черновик, который она сдала? Безупречный. Как она вообще…». Сонхва всегда злился, когда слышал это. Разве они видели то, как она берет кружку с водой трясущимися руками? Или как ее взгляд расплывался посреди долгого разговора? Никто из них не видел этого. Но он видел. Он пересек комнату до того, как остановил бы себя и с грохотом бросил на её стол кипу документов. «Перерыв» – прорычал он так, чтобы только она услышала. Рина потрясла головой, выходя из транса. «Мне не нужен». – Ты, блять, дрожишь. Сонхва хотел закричать. Хотел вытащить её из этого здания, подальше от стервятников, которые восхваляли её талант, выжимая из неё все соки. Но он лишь медленно и размеренно выдохнул и сказал: «Хоть бы поела что-нибудь». Рина долго смотрела на него, а потом, как ни странно, улыбнулась. Слабо, устало и по-настоящему. «Ты первый». Лепесток в его горле расцвёл шипами. – Давай поедим вместе, – умоляюще прошептал он. Рина выглядела так, будто, если он прикоснётся к ней слишком сильно, она рассыплется на части. – Или я встану на колени перед всем офисом и буду стоять так, пока ты не поешь, –смущённо пробормотал он. У Рины перехватило дыхание – она издала лишь тихий прерывистый звук. Её пальцы задрожали на клавиатуре, и на мгновение Сонхва подумал, что она снова может отказаться, может ещё глубже погрузиться в пучину собственного изнеможения. Но затем её плечи слегка опустились. «...Ты смешной», – прошептала она хриплым голосом. Сонхва не двигался. Не смел даже вздохнуть. В офисе вокруг них воцарилась неестественная тишина, как будто весь мир затаил дыхание вместе с ним. Рина медленно отодвинула стул и, поморщившись, встала – казалось, что одно неверное движение – и она рухнет. Она слегка покачнулась, и он инстинктивно протянул руку, но не коснулся её локтя. Она посмотрела на его руку, а затем на него. Её глаза были стеклянными от усталости, но в них было и что-то ещё – что-то тёплое, удивлённое и живое. – ...Прекрасно, – пробормотала она, – Но ты покупаешь. – Договорились, – тихо сказал он. Но в последний момент она схватила со стола свою толстую тетрадь. Она будет работать в кафетерии. Рука парня дернулась, пальцы разочарованно сжались в кулак, прежде чем он заставил их разжаться. Конечно. Он наблюдал, как она прижимала блокнот к груди, словно броню, так что костяшки ее пальцев побелели. Кафетерий был для нее просто еще одним рабочим местом, еще одним полем битвы, где она изводила себя из-за слов и дедлайнов. – Ты действительно возьмешь это? – спросил он, стараясь говорить ровным голосом. Рина избегала его взгляда, крепче сжимая блокнот. – Просто... на всякий случай. «На случай чего? На случай, если пять минут без работы убьют тебя?» Слова жгли ему язык, но он проглотил их. Вместо этого он протянул руку – медленно, нарочито медленно – и выхватил блокнот у неё из рук. У неё перехватило дыхание. «Сонхва…» «Он будет здесь, когда мы вернёмся, — сказал он, кладя его на стол. «Один приём пищи. Вот и всё». Рина уставилась на него, приоткрыв губы от удивления. На секунду ему показалось, что она может возразить. Может рухнуть. Может сломаться. «Хорошо», — прошептала она. И впервые за несколько месяцев она ушла с работы, не оглядываясь. Сонхва шёл медленно, намеренно сокращая шаг, чтобы не отставать от неё. Каждые несколько шагов он оглядывался – просто чтобы убедиться, что она всё ещё здесь и стоит прямо. Рина двигалась как привидение, её шаги были неуверенными, а взгляд устремлён в пустоту. Один раз она слегка подогнула колено, и он инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать её за локоть. Она не отстранилась. Просто на секунду прижалась к его руке, как будто у неё не было сил притворяться, что ей это не нужно. Кафетерий был почти пуст, и в тишине слишком громко гудели лампы дневного света. Он проводил её в самый тихий угол, подальше от любопытных глаз, и отодвинул для неё стул. «Садись», – пробормотал он. Рина опустилась на стул, словно её кости были сделаны из свинца. Она сложила руки на столе и на мгновение прижалась к ним лбом, как будто больше не могла держаться на ногах. У него сдавило грудь. Он хотел что-то сказать. Хотел исправить ситуацию. Но всё, что он мог сделать, — это поставить перед ней поднос с чем-то тёплым, чем-то простым и тихо сказать: «Ешь. Пожалуйста». Рина медленно подняла голову. Посмотрела на еду. Затем, наконец, посмотрела на него. «Спасибо».— Знаешь, — пробормотала она, беря палочки, но не притрагиваясь к еде, — я пишу рассказ о Ханахаки, — Её голос дрожал от усталости, как будто она вот-вот расплачется. Воздух между ними стал напряжённым и опасным. В ушах у него зашумело, заглушая отдалённый шум в столовой. Она знает. Но нет. Она не могла. Лепестки были его личным позором, спрятанным в салфетках и смытым в унитаз. Он был осторожен. С другой стороны, это была Рина. Она всё замечала. Он заставил себя говорить ровным голосом. «Да?» — Ты пишешь о Ханахаки… Это ведь из тех легенд, что бабушка рассказывала? Про цветы, что прорастают в лёгких у дураков? — он фыркнул, но голос сорвался на хрип. — Нет. Это не легенда. В больнице на 5-м этаже целое отделение под них отведено. Рина рассеянно помешивала еду, её палочки для еды дрожали. «Главная героиня... она влюблена в того, кто никогда не увидит в ней ничего, кроме инструмента». Горькая усмешка. — Довольно избито, не так ли? У него пересохло в горле. Он сглотнул, борясь с зудом, вызванным правдой, и потянулся за водой. – Почему они не хотят её видеть? Рина подняла на него измученный, ищущий взгляд. – Потому что в таком состоянии она полезна. Сломанная. Полуживая. Если ей станет лучше... что ему останется исправлять? Эти слова вонзились в него, как нож. Он открыл рот – чтобы отрицать это, – но вместо этого его охватил кашель. Он отвернулся, но было слишком поздно. К его губе прилип одинокий лепесток с розовыми краями. Рина замерла. Её пальцы, ещё секунду назад сжимавшие палочки, разжались, и они с глухим стуком упали на поднос. «О…» — губы дрогнули, но звук застрял в горле. А потом — первые капли слёз, солёных и жгучих, упали прямо на лепесток, смывая с него следы его крови. Мир остановился. Рина беззвучно плакала, её тело обмякло, как у марионетки, у которой перерезали ниточки. Она не рыдала – просто сидела опустошённая, как будто последние силы окончательно покинули её. Его стул с грохотом отлетел назад, когда он бросился вперёд и схватил её за плечи, прежде чем она успела упасть. Её кожа была ледяной под его пальцами. – Рина, – его голос дрогнул. Она не смотрела на него. Просто уставилась на лепесток, лежавший на столе между ними, и дышала прерывисто и тяжело. – Кто? – прошептала она. Вопрос был как лезвие. Сонхва не мог ответить. Не мог солгать. Его молчание было достаточным признанием. Рина нервно рассмеялась. «Конечно». Её пальцы коснулись лепестка – его боли, – и тут же отпрянули, словно обожжённые. «Всё это время... я думала, ты просто жалеешь меня». Сонхва вздрогнул. Его хватка усилилась. «Это не...» «Не надо». Она наконец подняла взгляд. «Пожалуйста. Просто... не надо. Ему хотелось кричать. Хотелось трясти её, пока она не поймёт, что каждый хриплый вздох, каждый проклятый лепесток — это из-за неё. Но она таяла в его руках, и тяжесть всего этого была невыносима. Поэтому он сделал единственное, что мог. Он притянул её к себе. Рина напряглась, а затем обмякла в его объятиях, уткнулась лицом ему в плечо и задрожала всем телом от беззвучных рыданий. Сонхва обнимал её, его собственные слёзы капали ей на волосы, а в лёгких горело от невысказанных слов. Мир вокруг них продолжал вращаться. Он крепче сжал её в объятиях, его пальцы впились в ткань её свитера, словно он мог силой воли соединить их разбитые сердца. Между ними повис вопрос — «как это можно вылечить?» — и ответ комом встал у него в горле, терновый и ужасный. – Ты. Но он не мог этого сказать. Не сейчас, когда она уже ломалась в его объятиях, не сейчас, когда его любовь стала ещё одной цепью на её шее. Вместо этого он прижался лбом к ее лбу, их дыхание смешалось — его затрудненное, ее поверхностное. – Ты знаешь, как это делается, – прошептал он. Рина замерла. Затем из нее вырвалось рыдание, сильное и отрывистое. Потому что она действительно знала. «Я не прошу», – хрипло сказал он. Я не стану ещё одним, кто сломает тебя. Но Рина уже качала головой, и её слёзы обжигали его кожу. «Тогда я прошу». Её пальцы вдруг вцепились в его рубашку, будто она боялась, что он исчезнет. «Позволь мне... хоть это». Пауза. Дыхание спёрло. Губы дрожат. И тогда — прикосновение. Лёгкое, как лепесток. Эти слова разбили его сердце. Потому что она говорила не о цветах. Она говорила о себе. Потому что её губы на его — это была не просьба о спасении. Это была исповедь. Где-то вдали разбилась чашка. Звон стекла. Они не оторвались друг от друга.