GROUND RULE DOUBLE

Позицию релиф-питчера Клив сменил всего за пару недель: каждый его выход в центр инфилда был слишком блистательным, игра — динамичной, поэтому Маккинзи необычайно быстро взбежал по карьерной лестнице и вылетел со скамьи запасных — стал узнаваемым стартером. Правда, не без помощи Романо. Винсент Романо был кетчером, и его интерес к Кливу первое время казался абсолютно рациональным: связка двух ключевых игроков — питчера и кетчера, что называлась батареей, была слишком значимой. Она была глубже и сложнее, чем банальный внутриигровой дуэт. Клив считывал его жесты, движения, мимолётные взгляды — он чувствовал его слишком сильно и подпустил слишком близко. Клив так стремился слиться с ним, что это конкретно вышло ему боком. Один из девяти иннингов свёл их границы в безупречный, отвратительный ноль. Маккинзи помнил то, как пристально следил за ним Винсент, помнил то, как он вскинул два пальца, предупреждая, что Клив должен сделать бросок по кривой, но не помнил то, как и когда эти пальцы стали всё чаще скользить по его коже. Энное количество времени они ограничивались грязной дрочкой — в душе, в раздевалке, на пустом бейсбольном поле и даже там, где это было рискованно, но того совсем не стоило. Винсент не произносил ни слова, но Кливленд, стягивая форму, знал, что губы Романо впишутся в его шею. В сентябре это пугало Клива до тошноты, в октябре это воспринималось им как данность, а в ноябре Маккинзи стал падать в Романо как в блядское жерло вулкана: он сжигал себя заживо, зарывался головой в песок и пару раз пытался сломать Винсенту нос. Винсент тоже пытался. Но они были слишком обречёнными, чтобы взять и так просто остановиться на побоях. Совершенно мокрый и совершенно измотанный, Клив находил себя в его кровати. Пытаясь не шипеть от боли, Романо раз за разом выходил на поле, занимал свою позицию и помогал Маккинзи пробиться дальше. Они друг другу не нравились. Совершенно точно не нравились. Характер Романо был слишком пиздливым и скользким, шутки — откровенными. Характер Кливленда отличался только тем, что был погребён и притуплен историей с Леоном. Они друг другу не нравились, но глаза Романо напоминали глаза Кагера — стальные и перламутровые. Для Клива это стало толчком к побегу от реальности: он трахался с Винсентом столько раз, сколько хотел погладить Леона по щеке; он дрочил Винсенту столько раз, сколько мечтал об улыбке Кагера. Для Винсента это стало толчком к одержимости. Но иногда они действительно считали себя друзьями. — Как можно было так проебаться? Маккинзи, ты, блять, слепой? Переполненная игроками раздевалка закипала от количества звуков. Они стучали дверцами жестяных шкафчиков, смеялись и вскрикивали. Концентрация алого цвета стала постепенно рябить в глазах: спортивная форма Марсена была на каждом. — Мы выиграли, Винсент, выдохни, — вымученно огрызнулся Клив. — Да мне насрать! Какого хера ты себе позволяешь? Я же показывал — пожалуйста, солнышко, ебашь мяч ниже! Нижний, сука, мяч, ты в курсе, что это значит? Я же вижу всё блядское поле, Клив, так какого черта? Это было так сложно — взять и послушать меня? — Их баттера всё равно выперли, остынь, — заскрипел Маккинзи, — И воду мне подай, плиз. Игнорируя его просьбу, Винсент пробился через толпу сокомандников и мигом припечатал Клива к одному из металлических ящиков. Маккинзи мог поспорить — треснувшись затылком с протяжным звоном, он отчётливо почувствовал вкус крови, оседающий на языке. — Хочешь обратно на скамью запасных? Хочешь снова подсасывать, кидая мячики в буллпене? Клив, тебе же так нравилось быть педальным, посредственным релиф-питчером. Я могу помочь тебе вернуться, только свистни. — Гнида, — беззлобно рассмеялся Маккинзи. И кулак Винсента молниеносно вписался в ящик. Громко, болезненно, с металлическим лязгом. Клива, конечно, не задело, но в этот момент Теодор всё-таки сорвался с места: вскакивая с центральной скамейки, он осторожно сдвинул парочку игроков и пробился дальше. — Винс, прекрати, — мягко попросил Романо, взял старшего за плечо, и, неодобрительно поглядывая на Клива, потянул его на себя, — Ты тоже, Кливленд. Не провоцируй его. — Мы просто развлекаемся, — успокоил его Маккинзи. — Пошёл нахуй, недоразвитый! — Развлекайтесь в другом месте, — вздохнул Теодор, оттаскивая Винсента в сторону, — У вас их целая куча. Старший из Романо, пихая младшего брата в грудную клетку, фыркнул и упёрся в Клива сердитым взглядом. Уязвленным каким-то. Поэтому Маккинзи не придумал ничего лучше — выждав пару секунд, он шагнул к нему и, сжимая ворот футболки, без предупреждения дрызнулся в губы. На Винсента это всегда действовало отрезвляюще. Подействовало и сейчас. Теодор цокнул и отсалютовал двумя пальцами от виска — его заебало. А остальные наконец затихли, правда, ненадолго: кто-то лениво обернулся к ним, кто-то захлопал, а парочка филдеров (игроков левой и правой части поля) синхронно засвистела. На разный манер, конечно, но Клива эти нескладные знаки одобрения всё равно улыбнули. Спустя минуту опьянённый Винсент медленно отстранился, прошёлся по раздевалке и всё-таки вернулся к Маккинзи с водой. Его волосы на затылке, смятые чужими пальцами, неряшливо закудрявились. — Как мило, что ты помнишь, — фыркнул Клив, щелчком сбивая лазурную крышку с бутылки. — Пей уже, гандон. Но пить Клив не стал. Вместо этого он сжал бутылку в руках, ринулся к центральной скамейке и пружинисто взобрался наверх. — Минуточку внимания! На его измотанном лице расползалась лучезарная улыбка: крикнув на всю раздевалку, он величаво приподнял руку, выдавая воду за бокал шампанского, и его фигура, озарённая светом прямоугольной платформы-лампочки, возвысилась над толпой кроваво-красных, всклокоченных победой сокомандников: — Марсен, вы самая дерьмовая на свете команда! Я люблю вас, серьёзно. Вы отлично постарались. В следующем сезоне вкладываемся ещё пизже и рвём стадионы, слышите? — Нахуй питчера! — крикнули из толпы. — Нахуй питчера! — заливисто перекрикнул Маккинзи. Это было традиционным окончанием всех слезливых речей. А в следующую секунду Клив резво слетел со скамьи — Винсент взял его под ребра и со всей силы потянул на себя. Как же дохера всего умели его аристократичные, на первый взгляд тонкие руки. Клив едва успел отбросить бутылку и ухватиться за его плечи — Романо подсадил его, сцепил руки и, улыбаясь припухшими, покусанными губами, закружил Кливленда в воздухе. Теперь они выглядели как приторная, счастливая парочка: смеялись, прижимались лбом ко лбу и долго-долго, неотрывно смотрели друг другу в глаза. Но Теодор знал об отношениях брата больше, чем остальные, поэтому предпочёл отвернуться. Для остальных, включая Маккинзи и Романо, всё было слишком естественно. И слишком хорошо. Всё и правда шло слишком хорошо. — Клив! Но запыхавшийся Котийяр, который исчез сразу после матча, внезапно толкнул дверь в раздевалку. — Клив, тебя зовут. Дарсериан был целеустремлённым и ужасно активным — грех не взять такого в команду. Он появился под носом Маккинзи в самом начале года, шагнул навстречу и выдал: «бейсбол это сексуально». Это было странно. Странно, ведь все давно знали, что он крутит с преподавателем фехтования — Гильермо де Фарией — выпускником годичной давности. Но Клив почему-то принял его в команду без задней мысли. Даже смазку стрелял пару раз. Они подружились. — Кто? Скажи, что я не знакомлюсь, ладно? — Это пацан, — пожал плечами Котийяр, — Сказал, что хочет поздравить с победой. Клив заморочился над ответом, взвешивая все за и против, но в конце концов вздохнул: — Ладно, щас выйду. И спрыгнул, лизнув Винсенту мочку уха: с намёком, что ещё вернётся. Без задней мысли. Его жизнь напоминала благотворительный фонд, так что терять было уже нечего. — Ты надолго? — уточнил Романо с недоверием. — Неа, — качнул головой Маккинзи и прошагал к выходу, — Постарайся занять нам душевую, окей? Винсент кивнул и проводил его спину напряжённым взглядом. А вот Клив, прикрывая за собой дверь, почему-то не почувствовал под ногами твердой поверхности. Внутренности сжались на секунду раньше, чем Леон сказал своё предательски мягкое: — Клив. Маска ликования соскользнула с лица Маккинзи так, будто была лишь имитацией кожи. На её месте образовалось растерянное, бесславное ничто: Кливу больше всего на свете захотелось сбежать обратно. — Зачем ты пришёл? — произнёс он, незаметно содрогаясь, сухо. Тонкий силуэт Кагера проявился в темноте коридора. Потом приблизился, снова приблизился и застыл под крошечной лампочкой осторожно и скованно. — Хотел поздравить с победой, — ответил Леон. Его глаза были совершенно не похожи на глаза Винсента. — Не нужно, — бросил Клив с опаской, — Я прошу тебя, уходи. Его тело постепенно прошибали гроздья холодного пота. Лицо Леона, его руки, его плечи, мелкие родинки на скулах и даже ресницы: всё это приводило Клива в такой, казалось бы, безосновательный ужас, что пропахший хлоркой коридор внезапно стал для него смертельно-удушливым. — Извини, — осекся Кагер, — Я не хотел портить тебе вечер. Но почему-то испортил. И как бы ни молился Клив, Леон не исчезал. Он продолжал стоять на полной луне горе-светильника, виновато пилить пол перламутровыми глазами и одним своим присутствием потрошить прошлое, которое Маккинзи так отчаянно пытался стереть из памяти. — Мне просто казалось, что потом будет поздно. — О чём ты? — Прости меня, если сможешь. Прежде, чем Клив успел считать взгляд Леона, прохладная ладонь невесомо обхватила кончики его пальцев. Кагер ободряюще улыбнулся — так изломанно, будто его челюсть держалась на проволоке, а потом сорвался с места и скрылся за поворотом, бросив напоследок хрупкое: «поздравляю, Клив». Сколько это заняло? Секунд двенадцать? Наверное. Но в раздевалку Маккинзи вернулся так, словно его, по ощущениям, крутили через мясорубку где-то часа два. А остальные натягивали сумки на плечи и уже собирались расходиться. Атмосфера праздника угасла и сползла на нет, все слишком вымотались. Не хотел уходить только Винсент. Романо сидел далеко в углу, на скамейке, расположенной ближе всего к душевому отсеку: тупил в одну точку, тоскливо обнимал себя за плечи и был единственным, кто так и не сменил одежду. Шагая к нему навстречу, Маккинзи чувствовал себя виноватым, но пока не понял, в чём именно. Леон звучал так, будто сегодня ночью помрёт, но ему не хотелось об этом думать. Ему вообще ни о чем больше не хотелось думать. — Клив? — вскочил Винсент, — Пиздец ты долго. Дарси предложил съездить в центр и отметить победу, хочешь с нами? Если нет, то я тоже могу остаться. Романо улыбнулся ему, но как-то неуверенно. Потом взял за щеки, прищурился и уточнил: — Клив, у тебя всё хорошо? Ты побледнел. Клив кивнул, но произнести вслух ничего не смог. Вместо этого он потянул Винсента за запястье, уронил его на себя и так крепко обнял, что ей Богу, оба слышали хруст костей.