Мой принц

— Гуки, — прошептал Тэхен, уткнувшись носом в плечо альфы и чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. Голос его дрожал, тонкий и неуверенный, словно он сам до конца не верил в то, что собирался произнести. — Если я скажу... что у меня... тоже такая проблема... Чонгук замер. Мгновенно. Словно громом пораженный, он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в смущенное, раскрасневшееся лицо омеги. Его дыхание сбилось, а глаза — темные, бездонные — вспыхнули опасным, хищным огнем. — О, малыш... — выдохнул Чонгук низким, бархатным голосом, в котором смешались нежность и едва сдерживаемая страсть. Его ладонь скользнула по щеке Тэхена, большим пальцем он стер невидимую слезинку с уголка глаза. — Я так хочу тебе помочь. Одним плавным, но уверенным движением он уложил Тэхена на мягкие перины, и его тело, словно выточенное из мрамора и стали, оказалось сверху, нависая над хрупким омегой. Тэхен замер, завороженный и испуганный одновременно. Сердце его колотилось где-то в горле, а широко распахнутые глаза невольно скользнули по лицу альфы — такому прекрасному и такому пугающе серьезному в этот момент. — Ч-что ты собираешься делать? — спросил он, заикаясь, и его голос сорвался до испуганного шепота. Чонгук посмотрел на него, на эти дрожащие ресницы, на искусанные от волнения губы. И улыбнулся. Мягко, обезоруживающе, пряча куда-то глубоко внутрь того голодного зверя, что уже скребся когтями по ребрам. — Мы просто ляжем спать, — произнес он с такой нежностью, что у Тэхена перехватило дыхание. Чонгук знал слишком хорошо, что этот чистый, неиспорченный омега еще не готов. Что для него все это будет впервые. И причинять ему боль, пугать его своей грубостью, своей необузданной, животной страстью было выше его сил. Чонгук был груб по натуре. Он привык брать, не спрашивая. Потому что, однажды начав, он бы уже не смог остановиться. — Просто... ляжем, — тихо, словно завороженный, повторил Тэхен. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает его плечи, и забрался под одеяло, натягивая его почти до самого носа. Чонгук тем временем стянул с себя тяжелый, расшитый серебром парадный камзол и остался в одной тонкой белой майке, которая предательски обтягивала его широкие плечи и рельефные мускулы. Свечи догорали, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Ночью Тэхен спал беспокойно. Его тело металось по кровати, он дергался, что-то бессвязно шептал, а иногда и вскрикивал, отбиваясь ногами от невидимых демонов из прошлого. Ему снился чердак. Снились крысы и холод. Снился отчим, заносящий руку для удара. Чонгук как раз вернулся из ванной, куда уходил, чтобы привести себя в порядок после их неловкого вечернего происшествия. Вода почти помогла. Стоило ему войти в спальню, как он увидел мечущегося в кошмарах Тэхена — и сердце болезненно сжалось. — Тише, Тэхени, тише, — прошептал он, скользнув под одеяло и ложась рядом. — Я здесь. Все хорошо. Ты в безопасности. Голос его подействовал как самое сильное успокоительное. Тэхен, будто услышав его сквозь толщу кошмара, всхлипнул в последний раз, развернулся и тут же прижался к теплой, твердой груди альфы, утыкаясь носом в ткань его майки. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и мирным. Он тихо засопел, словно котенок, нашедший наконец тепло матери. — Такой милый, когда спишь, — прошептал Чонгук одними губами, вглядываясь в расслабленное, безмятежное лицо омеги. Он обнял его, притягивая ближе, чувствуя, как под ладонью мерно бьется его маленькое, доверчивое сердце. И уснул сам, впервые за долгие годы ощутив нечто похожее на покой. Наступило утро. Солнце робкими, золотистыми лучами просачивалось сквозь тяжелые портьеры, рисуя на полу световые дорожки. Тэхен проснулся первым и сразу понял: что-то не так. Что-то случилось с его телом. Жар, тягучий и неумолимый, расползался от низа живота, скручивая внутренности тугими, болезненными спазмами. — Нет... — прошептал он сам себе, и в голосе его прозвучал животный страх. — Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. У него началась течка. Та самая, которую он боялся больше всего. Та, во время которой он становился уязвимым, беззащитным, обезумевшим от желания. Тэхен сжался в комок на огромной кровати, прижимая колени к груди. Боль накатывала волнами: то отпускала, давая короткую передышку, то снова скручивала с такой силой, что из глаз брызгали слезы. В голову прилетела мысль позвать ту самую служанку, что была так добра к нему вчера. Но даже докричаться до двери казалось сейчас непосильной задачей. Да и вообще... Тэхен всегда справлялся со своей болью сам. Всегда был один. И сейчас справится. Должен справиться. Дверь распахнулась. В комнату стремительно вошел Чонгук, застегивающий на ходу запонки на белоснежной рубашке. — ТэТэ, ты еще не встал?... Он осекся на полуслове. И тут же пожалел, что вообще зашел. Воздух в комнате был густым, спертым, пропитанным концентрированным, одуряющим ароматом малины. Таким ярким, таким обволакивающим, что у него закружилась голова. Инстинкты альфы взвыли, ударили в виски, затмевая разум. — Тэ... — выдохнул он, и его голос упал до хриплого, низкого рыка. Ноги сами собой понесли его к кровати, где, скрутившись в узел, тихо стонал Тэхен. Он был прекрасен и ужасен в своей муке. По бледным щекам текли слезы, искусанные губы что-то беззвучно шептали. — Гуки... — простонал омега, и это прозвучало как мольба о помощи. — Мне больно... — Как тебе помочь? — Чонгук склонился над ним, убирая прилипшие ко лбу мокрые волосы. Ответом ему послужило не слово. Тэхен резко, с неожиданной для его истощенного тела силой, дернул альфу за шею вниз и зарылся носом в ямочку у его ключицы. Он вдохнул — глубоко, жадно, отчаянно. Природный, ничем не приглушенный запах Чонгука: лаванда, сандал, грозовое небо. И ему стало так хорошо. Так спокойно. Так правильно. Он опрокинулся на спину, увлекая альфу за собой, роняя его на свою грудь и ни за что не желая отпускать. Его руки, дрожащие, но цепкие, словно маленькие якоря, сомкнулись на шее принца. Чонгук был в своей официальной форме. Белая рубашка, а поверх нее — небесно-голубой жилет, напоминающий пиджак, расшитый королевскими лилиями. Сейчас все это великолепие безбожно мялось в отчаянных объятиях омеги. — Тэхени, отпусти, — проговорил Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Он начал мягко, но настойчиво убирать руки парня со своей шеи. — Пожалуйста, потерпи немного. Я сейчас же позову бету. Тебе станет легче, обещаю. — Нет! — всхлипнул Тэхен, и его голос сорвался на жалобный, умоляющий стон. Он вцепился в рубашку альфы так, словно это была его единственная связь с жизнью. — Гуки, не уходи... Пожалуйста... Я хочу... хочу, чтобы ты остался со мной. Сердце Чонгука дрогнуло. Разорвалось на части от этих слов. Он и сам хотел бы остаться. Больше всего на свете. Запереть дверь, вышвырнуть ключ в окно и не выпускать этого омегу из своих объятий, пока его боль не утихнет, пока его тело не перестанет содрогаться. Но реальность была жестокой. Там, за дверью, его ждала очень важная встреча. Переговоры с королем чужой страны. Судьбоносное соглашение, которое нельзя перенести или отменить. — ТэТэ, милый, послушай меня, — Чонгук поймал его мечущийся, затуманенный болью взгляд и заставил посмотреть на себя. — У меня встреча. Очень важная. Отпусти меня, прошу. Тэхен замер. Его руки дрогнули и медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, разжались. — Прости... — прошептал он. Его тело снова сжалось в комок, пытаясь справиться с очередной волной боли. Чонгук смотрел на него, и сердце обливалось кровью. Уйти сейчас было преступлением. Предательством. Но он должен был. И тут в его голове созрел план. Он лихорадочно осмотрел кровать и заметил наволочку, которая наполовину сползла с подушки — ту самую, на которой он спал этой ночью. Ткань, пропитанная его природным, успокаивающим ароматом альфы, который мог дать Тэхену хотя бы немного облегчения. — Держи, — сказал он, протягивая омеге смятую, но такую драгоценную сейчас ткань. — Здесь мой запах. Крепко прижми к себе. Это поможет тебе успокоиться. Я скоро вернусь. Очень скоро. Потерпи ради меня, ладно? Тэхен судорожно схватил наволочку, прижал ее к груди и зарылся в нее носом. Сладкий аромат альфы окутал его, приглушая острую боль. Он кивнул, не в силах говорить. Альфа заставил себя отвернуться. Он вышел из комнаты, плотно прикрыл за собой дверь и на мгновение замер, переводя дыхание и пытаясь вернуть самообладание. Виски пульсировали, тело ныло от неудовлетворенного желания. Но он справился. Должен был справиться. — Ваше Величество! — раздался голос за его спиной. Чонгук обернулся. Перед ним стоял король соседней державы — пожилой, седовласый альфа с проницательным взглядом. Он смотрел на взъерошенного, раскрасневшегося принца с легким, понимающим прищуром, задержав взгляд на двери, из которой тот только что вышел. За дверью ощущалось нечто, что не могли скрыть никакие стены. Тонкий, едва уловимый шлейф малинового аромата. — Ваше Величество, какие-то проблемы? — спросил король, и в его голосе прозвучало вежливое любопытство, смешанное с искренним беспокойством. Чонгук медленно, с абсолютно непроницаемым лицом, повернулся к нему. Бросил короткий, собственнический взгляд на дверные ручки, за которыми остался его омега, и снова посмотрел на короля. — Всё уже хорошо, — ответил он ледяным, спокойным тоном, разительно контрастирующим с той бурей, что бушевала у него внутри. — Пойдемте. Я покажу вам всё, что вы хотели. И он первым зашагал по коридору, оставляя за спиной запах малины и собственное, разрывающееся на части сердце. Чонгук вернулся только под вечер. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая коридоры дворца в теплые, янтарные тона, но ему было не до красот заката. День вымотал его до предела: бесконечные переговоры, лицемерные улыбки, осторожные формулировки дипломатических соглашений, от которых пухла голова. Но сильнее усталости его грызло другое — он безумно, до щемящей боли в груди, соскучился по Тэхену. По его запаху, тихому голосу. По тому, как он доверчиво прижимается к нему во сне. Уже третий день у омеги длилась течка. Три долгих, мучительных дня, в течение которых Чонгуку приходилось находить предлоги, чтобы ночевать в гостевых покоях. Он ссылался на усталость, на занятость, на поздние переговоры, на что угодно — лишь бы не оставаться с Тэхеном наедине слишком долго. Чтобы не сорваться и не воспользоваться его состоянием. Тэхен вряд ли будет рад такой холодности; он мог подумать, что альфа избегает его, что он больше не нужен, что интерес угас так же внезапно, как и вспыхнул. Но Чонгук не избегал. Он защищал. Защищал их обоих от самого себя. Они едва знали друг друга. Пятый день, как Тэхен живет во дворце. Времени, достаточного лишь для того, чтобы понять: омега хрупок, раним, до невозможности трогателен в своей загнанной, испуганной настороженности. Он похож на дикого зверька, которого слишком долго били и который теперь вздрагивает от каждого резкого движения. Воспользоваться его течкой сейчас, когда он так уязвим, было бы низко и подло. Чонгук поклялся себе, что будет нежным. Что даст омеге столько времени, сколько потребуется. Но иногда... иногда инстинкты брали верх над разумом. Иногда так хотелось просто поддаться, отпустить контроль, наброситься на этот сладкий, источающий малину источник наслаждения и испить его до дна. Удовлетворить того голодного зверя, что уже несколько дней скребся изнутри. Он уже взялся за дверную ручку их покоев, мечтая лишь о том, чтобы увидеть Тэхена, как вдруг его окликнули. — Уже закончил? Чонгук обернулся. К нему неспешной, чуть ленивой походкой приближался Чон Хосок — младший брат. В отличие от вечно хмурого и язвительного Юнги, Хосок выглядел расслабленным и дружелюбным. Его глаза искрились любопытством, а на губах играла легкая, беззаботная улыбка. — Ага, — сухо бросил Чонгук, не желая вдаваться в подробности. — Слушай, — Хосок понизил голос, словно собираясь предложить нечто интригующее, — ты не против, если я завтра с твоим омегой прогуляюсь? Покажу ему королевство. Заодно научу его ездить на лошади. Бедняга, наверное, кроме своего чердака ничего и не видел. Чонгук насторожился. Взгляд его, до этого рассеянный, мгновенно стал острым, колючим, изучающим. Хосок, конечно, не был интриганом вроде Юнги. Он редко строил козни и вообще казался самым безобидным из братьев. Но Чонгук знал: иногда они с Юнги сговариваются. И хотя среднему брату уже была известна вся ситуация с Тэхеном, он все равно не воспринимал омегу всерьез. — К чему такой интерес к Тэхену? — спросил Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь. Хосок рассмеялся — легко, беззаботно, словно над самым нелепым подозрением в мире. — Да ладно тебе! Мы ничего не задумали с Юнги, брось, — он по-братски похлопал Чонгука по предплечью, заглядывая в глаза с самым честным выражением лица. — Просто хочу помочь. Ему скучно одному сидеть, пока ты пропадаешь на своих встречах. Чонгук холодно, не выражая никаких эмоций, сбросил его руку. Он взялся за дверную ручку и, не оборачиваясь, бросил: — Я подумаю. Дверь захлопнулась перед самым носом Хосока, не дав тому возможности сказать что-либо еще. В покоях царил полумрак. Шторы были плотно задернуты, лишь несколько тонких солнечных лучей пробивались сквозь щели, рисуя золотистые полосы на темном паркете. В воздухе витал густой, сладкий, дурманящий аромат малины. Чонгук прикрыл глаза, втягивая этот запах, чувствуя, как усталость понемногу отступает. Тихо, стараясь не шуметь, он опустился на кровать и начал расстегивать тяжелый, расшитый серебром камзол. Одежда давила на плечи, рубашка прилипла к спине. Он так погрузился в это простое, механическое занятие, что не сразу заметил движение на кровати. Тэхен проснулся. До этого он крепко спал, свернувшись калачиком и прижимая к груди ту самую наволочку, что Чонгук дал ему три дня назад. Но стоило альфе переступить порог, как омега, словно почувствовав его присутствие на каком-то животном, интуитивном уровне, встрепенулся. Он не открыл глаз. Он действовал наощупь, повинуясь зову своего тела, сердца, своей звериной сути, требующей близости альфы. Он поднялся с подушек и безошибочно нашел грудь Чонгука, прильнул к ней, утягивая альфу за собой, заставляя того лечь рядом на кровать. Он что-то промычал — тихо, довольно, — когда понял, что не ошибся. Что это действительно он. Его Гуки. — Тебе получше, Тэ? — спросил Чонгук шепотом, ласково гладя парня по спутанным пепельным волосам. Внутри у него все горело. Он уже привык к течке — по крайней мере, так он сам себя убеждал. Убеждал, что способен сдерживаться, что у него хватит силы воли спать рядом с этим божественным созданием и не прикасаться. Но сейчас, чувствуя тепло его тела, слушая его довольное мурчание, глядя на это заспанное, беззащитное лицо, он понимал, что его сила воли трещит по швам. Тэхен открыл глаза. Пепельные, отросшие волосы слегка прикрывали их, делая взгляд томным, загадочным, полным какого-то нового, неизведанного желания. Он посмотрел на Чонгука любяще — так, как никогда раньше. И потянулся к его губам. Это был скромный, почти невесомый поцелуй. Легкое, почти случайное касание мягких, горячих губ. Но он сработал как спусковой крючок. Чонгук сорвался. Он впился в эти губы с такой голодной, отчаянной страстью, что у обоих перехватило дыхание. Язык альфы, требовательный и настойчивый, скользнул по нижней губе Тэхена, прося разрешения. И омега тут же дал его. Раскрылся навстречу, впуская его глубже. Стало так хорошо. Так оглушительно, умопомрачительно прекрасно, что Тэхен застонал прямо в поцелуй. Будто именно этого он ждал все три дня. Будто именно этого желал всем своим измученным телом. Смазка выделилась быстрее, чем он успел осознать. Его штаны, под которыми, по старой привычке, не было нижнего белья (белье во дворце носила только знать, а он так и не привык к этой роскоши), стали влажными, и ткань прилипла к бедрам. — Гук... — простонал Тэхен и снова наклонился, чтобы впиться в его губы. Его тело действовало само, повинуясь инстинктам, которых он раньше не знал. Он навис сверху, упершись ладонями в широкую грудь альфы, и снова поцеловал. Он мог сделать глупость о которой потом будет стыдно вспоминать. Но сейчас ему было все равно. Сейчас существовал только этот альфа, его губы и руки. Чонгук сжал его бедра. Его вело от этого омеги. От его запаха, от его стонов, от его сладких, податливых губ, которые хотелось целовать и целовать, пока они не распухнут. Он хотел попробовать его всего, без остатка, познать каждый дюйм этого хрупкого, совершенного тела. — Может... стоит остановиться? — прошептал Чонгук, но его губы, вопреки собственным словам, снова накрыли сладкие, припухшие от поцелуев губы Тэхена. Он сам себе противоречил. Каждая клеточка его тела кричала: «Не останавливайся». Каждый вздох омеги, каждый его тихий, гортанный стон отдавался в паху альфы тугой, пульсирующей волной. Он не хотел останавливаться. Он хотел продолжать. Хотел целовать эти губы. Хотел трогать это хрупкое тело везде, где только можно. Хотел довести Тэхена до вершины наслаждения и сорваться следом за ним. — Не надо... — всхлипнул Тэхен, и его пальцы отчаянно вцепились в ткань рубашки Чонгука, сминая ее. — Пожалуйста, Гуки... не останавливайся... Чонгук перевернул их, оказываясь сверху, и навис над раскрасневшимся, тяжело дышащим омегой. Его темные, почти черные от расширенных зрачков глаза жадно скользили по лицу Тэхена, по его приоткрытым губам, по тонкой, бледной шее, на которой бешено билась жилка пульса. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал он. — Я только сделаю приятно, хорошо, Тэ? Доверься мне. Я не войду в тебя, обещаю. Просто позволь мне... помочь тебе. Тэхен, затуманенный жаром течки, мог только кивнуть. Его тело горело. Изнывало от желания, которого он сам до конца не понимал. Смазка уже пропитала тонкую ткань штанов, оставляя на ней влажные, предательские пятна, и он инстинктивно потерся бедрами друг о друга в поисках хоть какого-то облегчения. Чонгук заметил это движение и тихо, низко усмехнулся. — Тише, малыш. Я позабочусь о тебе. Он начал невыносимо медленно расстегивать пуговицы на рубашке Тэхена — одну за другой, обнажая бледную, словно лунный свет, кожу. Под тонкой тканью проступили очертания острых ключиц и плоской, чуть впалой груди, на которой выделялись два маленьких соска такие розовые, нежные, они затвердели от прохладного воздуха и возбуждения, и когда Чонгук едва коснулся одного из них подушечкой большого пальца, Тэхен дернулся, а из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. — Чувствительный, — прошептал Чонгук с каким-то благоговейным трепетом. Он наклонился и провел языком по второму соску — медленно, влажно, обводя его по кругу, прежде чем втянуть губами. Тэхен выгнулся дугой, вцепился пальцами в его плечи, и из его груди вырвался уже громкий, протяжный стон. Это было слишком хорошо. Приятное тепло от его груди спускалось ниже, к животу, к паху, где все горело и пульсировало, требуя разрядки. — Гуки... — жалобно позвал он, сам не понимая, что именно просит. — Там... внизу... всё мокрое... — Знаю, маленький. Сейчас станет легче. Чонгук скользнул ладонями по бокам омеги, спускаясь к поясу его штанов. Медленно, давая время привыкнуть, он стянул их вниз. Влажная ткань неохотно отлипла от кожи, и взгляду альфы открылась картина, от которой у него перехватило дыхание. Тэхен лежал перед ним полностью обнаженный, если не считать распахнутой рубашки, которая лишь подчеркивала его наготу. Узкая талия, острые бедра, гладкая, фарфоровая кожа без единого изъяна. И между ног — нежная, влажно блестящая в полумраке плоть. Член омеги — небольшой, изящный, с трогательно-розовой, набухшей головкой — стоял, прижимаясь к животу. А ниже, между стройных бедер, виднелась сокровенная, истекающая смазкой дырочка. Она пульсировала, сжималась и прозрачная, тягучая влага стекала по внутренней стороне бедра, оставляя влажную дорожку. Чонгук шумно выдохнул, прикрывая глаза и мысленно считая до десяти, чтобы не наброситься немедленно. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Самый прекрасный омега, которого я когда-либо видел. Тэхен смущенно всхлипнул и попытался свести колени, но Чонгук мягко, но настойчиво развел их обратно, устраиваясь между его ног. — Никогда не прячься от меня, Тэ. Он осторожно, самым кончиком пальца коснулся влажной дырочки, и Тэхен дернулся, всхлипнув. Смазки было так много, что палец скользнул легко, без малейшего сопротивления, лишь немного раздвигая горячие, бархатистые стенки. Чонгук не входил внутрь — только ласкал снаружи, поглаживая дрожащий вход круговыми движениями, собирая влагу. Тэхен стонал уже не переставая, его бедра мелко дрожали, а из глаз катились слезы — не от боли, от переизбытка ощущений. — А теперь, — прошептал Чонгук, — я хочу, чтобы тебе стало совсем хорошо. Одной рукой он продолжал нежно массировать влажную дырочку, а второй — обхватил член омеги. Тэхен вскрикнул от неожиданности. Ладонь альфы была большой, горячей такой контраст с его собственной нежной кожей. Чонгук начал двигать рукой — сначала медленно, едва касаясь, затем чуть быстрее, плотнее обхватывая пульсирующий ствол. — Гуки... ах... что ты... — Тэхен захлебывался словами, его тело металось по простыням, разрываясь между двумя источниками удовольствия: пальцами у входа и рукой на члене. — Тш-ш-ш, сладкий мой. Просто чувствуй. Отдайся этому. Он ускорил темп. Палец, смоченный обильной смазкой, скользнул чуть глубже — лишь на одну фалангу, не больше, но и этого хватило, чтобы Тэхен закричал. Его стенки сжались вокруг пальца, а член в руке Чонгука запульсировал, набух еще сильнее. — Я... я сейчас... что-то... — лепетал Тэхен, не понимая, что с ним происходит. Жар внизу живота скрутился в тугой, горячий узел, который готов был вот-вот разорваться. — Давай, малыш. Не сдерживайся. Кончи для меня. Чонгук провел большим пальцем по головке члена омеги, собирая выступившую капельку смазки, и одновременно чуть глубже толкнул палец в дырочку — и этого оказалось достаточно. Тэхен выгнулся дугой, его рот распахнулся в беззвучном крике, и он излился. Теплая. жидкость толчками выплеснулась на его собственный живот, на руку Чонгука, на смятые простыни. Тело его сотрясалось в сладких конвульсиях, а из глаз текли слезы облегчения. Чонгук смотрел на него, не в силах оторвать взгляд, и чувствовал, как собственный член, до этого болезненно упиравшийся в ткань брюк, пульсирует в такт сердцу. Он еще не получил разрядки, но от одного вида кончающего Тэхена был почти на грани. — Гуки... — прошептал Тэхен, все еще дрожа, и его рука неуверенно потянулась к поясу штанов альфы. — А ты... тебе же тоже... нужно... — Тэ, не надо, если ты не хочешь... — Я хочу. Хочу тебе тоже... помочь. Тэхен действовал неуверенно, но решительно. Он расстегнул штаны Чонгука и, затаив дыхание, обхватил его член ладонью. Он был горячим, твердым, как камень, и таким большим, что пальцы омеги едва сомкнулись вокруг него. Тэхен провел рукой вверх-вниз, неумело, но с таким искренним желанием сделать приятно, что Чонгук застонал, откидывая голову назад. — Быстрее... да, вот так... — направлял он его сбивчивым шепотом, накрывая своей ладонью его руку и задавая ритм. Движения стали быстрее, резче. Тэхен смотрел завороженно, как головка члена альфы то появляется, то исчезает в их сплетенных пальцах, как выступает влага из маленькой щелочки на самой вершине. Он чувствовал, как пульсирует чужая плоть в его руке, и от этого осознания внутри снова загорался огонь. — Я... сейчас... — прорычал Чонгук, и через мгновение — горячие, густые струи излились на живот омеги, смешиваясь с его собственным семенем. Чонгук рухнул рядом, тяжело дыша и притягивая Тэхена к себе. Их тела, липкие от пота и смазки, сплелись в одно целое. Сердца колотились в унисон, восстанавливая сбитый ритм. — Ты в порядке? — прошептал Чонгук, целуя его в макушку. Тэхен лишь кивнул, утыкаясь носом в его грудь и блаженно закрывая глаза. Тело было ватным, приятно-уставшим, а в душе разливалось странное, незнакомое тепло. Они не заметили, как провалились в сон. Утро наступило внезапно. Солнце уже вовсю заливало спальню ярким, безжалостным светом, когда Тэхен медленно, нехотя открыл глаза. Голова была немного тяжелой, а тело — непривычно легким. Течка прошла. Он чувствовал это по тому, как исчезла тупая, ноющая боль внизу живота, как прояснилось сознание. Он пошевелился и вдруг замер. Он был обнажен.Простыни под ним были скомканы и влажны. А на животе, уже успев подсохнуть, виднелись мутные разводы засохшего семени. Рядом, раскинувшись на другой половине кровати, крепко спал Чонгук. Его обнаженная грудь мерно вздымалась и опускалась, а на лице застыло выражение такого умиротворения, какого Тэхен еще никогда не видел. И тут воспоминания нахлынули разом. Свои стоны и бесстыдные, отчаянные просьбы не останавливаться. Вспомнил губы Чонгука на своей груди и его палец там. Вспомнил, как извивался и кричал, когда кончал. И — о боги — вспомнил, как сам касался члена альфы, как тот излился ему на живот, как они потом лежали. Краска стыда залила лицо Тэхена. От корней волос до самой шеи он стал пунцовым. Он резко сел на кровати, прижимая простыню к груди, и уставился на спящего Чонгука круглыми от ужаса глазами. — О, нет... — прошептал он одними губами, и в этом шепоте было столько паники и смущения, сколько не вместила бы и целая площадь. Что он натворил? Как он мог? Как он будет теперь смотреть в глаза Чонгуку? А если тот теперь думает, что Тэхен распутный? Что он легкодоступный? Что все эти дни его хрупкости и страха были лишь притворством? Тэхен спрятал пылающее лицо в ладонях и тихо, жалобно застонал. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Чонгук, разбуженный его тихой возней, сонно приоткрыл один глаз и, увидев выражение лица своего омеги, мгновенно проснулся. — Тэ? Что случилось? — спросил он встревоженно. — Ничего! — пискнул Тэхен, отчаянно краснея еще больше. — Совсем ничего! Я просто... я... это... Он замолчал, не в силах подобрать слов, и снова уткнулся лицом в ладони. Чонгук, осознав, в чем дело, тихо рассмеялся и притянул упирающегося омегу к себе. — Не смей стыдиться, глупышка, — прошептал он, целуя его в пылающую щеку. — Прошлая ночь была прекрасна. И ты был прекрасен. И я ни капли не жалею.