Безразличие

Ночь спустилась тяжёлая, как свинцовое одеяло. Анжела не спала. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, за которым где-то далеко над крышами горели холодные звёзды. Она думала о них двоих. По привычке. По боли. Тот, кого она звала Юрой. Стоило закрыть глаза — и перед ней вставал он. Жгучий, как пламя.Брюнет с фиолетовыми глазами, в которых горел такой бешеный огонь, что можно было сгореть, просто встретившись взглядом. Элегантный, строгий - но дома вечно взлохмаченный, с пальцами, перепачканными краской и графитом. Он рисовал везде: на салфетках, на клочках бумаги, на её запястье — однажды дрожащей линией обвёл вену и сказал: «Здесь проходит моя любимая дорога». Он смеялся громко и заразительно. Злился — страшно, но быстро отходил. И всегда, всегда возвращался. С цветами. С чёрными, кровавыми розами, которые находил в каких-то запретных местах. Имя у него было не Юра. Конечно, нет. Такое имя — для сказок, для шепота в подушку, для того, чтобы называть его, когда вокруг ни души. Он был другим. Серьёзным. Властным. Глава огромной империи, которая называлась «Devil’s City». Студия. Нет, не просто студия. Целый мир. Дизайн. Анимация. Фильмы. Мультфильмы. Мода. Всё, что могло рождаться на стыке искусства и денег, всё это текло через его руки. Он создавал красоту и продавал её. Он собирал таланты и заставлял их сиять. «Devil’s City» — под статус владельца. Дерзко. Дорого. Без компромиссов. Анжела помнила тот вечер. Последний. Они ссорились из-за ерунды — она уже не помнила из-за чего. Он ушёл, хлопнув дверью. Обещал вернуться через час. Не вернулся. Ей позвонили из больницы. Сказали: «Приезжайте. Он просил вас». Когда она влетела в палату, он был ещё жив. Но уже нет — понимала. Кровь везде. Глаза — те самые, фиолетовые — смотрели на неё с такой нежностью, что сердце разрывалось. — Прости, — прошептал он. — Не успел… Допиши контракт. Не дай «Городу»… сгинуть. Она держала его за руку. Чувствовала, как пальцы холодеют. Как пульс замирает под кожей.Она понимала что его обычные человеческие раны не убьют тут что-то страшное чужое но времени не было. — Я всё сделаю, — всхлипнула она. — Всё, слышишь? Только не… не уходи. Он улыбнулся. Криво. Как всегда. — Юра… позови меня… в последний раз. — Юра, — прошептала она. — Мой Юра… Он закрыл глаза и не открыл их больше. Анжела сидела рядом с его телом, пока санитары не попросили выйти. не просто плакала. Не кричала. Выла так что безумие самого глубокого океана могло ее услышать и посочувствовать. Потом осознав все горе просто смотрела на его руки — те самые, что рисовали миры. Теперь неподвижные. Держась сжимая их пытаясь согреть хоть сама дрожала вся. Потом были похороны. Потом — адвокаты, бумаги, подписи. Всё перешло к ней. Деньги. Компания. «Devil’s City». Огромная студия, где продолжали работать люди, которые даже не знали, кем он был для неё. Она подписала все документы. Сохранила всё. Каждый пиксель. Каждый кадр. Каждый шов на платьях, которые шили под его руководством. Но его больше не было. И с тех пор имя «Юра» жило только в её памяти. А на всех счетах, контрактах и титулах значилось другое — то, настоящее, которое она старалась не произносить вслух. Потому что это имя, как пощёчина, напоминало, что она осталась одна с его наследием. И что где-то в этом мире есть другой Асмодеус, который даже не подозревает, как похож на мёртвого. Грей. Анжела перевернулась на бок и подтянула колени к груди. Он был другим. Совсем другим. И одновременно — невыносимо похожим. Тот же род. Та же фамилия. Асмодеус. Словно насмешка судьбы. Словно кто-то там, наверху, приколол к её жизни иголкой то, что никогда не должно было повториться. Грей тоже рисовал. Она видела однажды — краем глаза, когда он думал, что за ним не наблюдают. Быстрые, уверенные штрихи. Совсем другой стиль, не как у Юры. Жёстче. Точнее. Меньше романтики, больше стали. Но глаза в момент рисования становились такими же — глубокими, потерянными в другом мире. И от этого хотелось плакать. — Ты как язвочка на небе, — прошептала Анжела в темноту. — Которая никак не заживёт. Она вспомнила, как в детстве разбила коленку. Долго болело. Корка ссыхалось, но стоило задеть — снова кровь. Потом остался шрам. Крошечный, белый, почти незаметный. Но каждый раз, когда она на него смотрела, она вспоминала боль. Так и Грей. Он не был Юрой. И никогда им не станет. Но он был живым отражением — искажённым, чужим, неловким. Он пытался подойти к ней с цветами, с разговорами, с этим своим «как ты себя чувствуешь». А она смотрела на него и видела того, другого. Того, кто не вернётся. — Он тоже рисовал, — тихо сказала Анжела, как будто кто-то мог её услышать. — Тоже приносил розы. Тоже смотрел так, будто я — целый мир. Но он был моим миром. А ты… ты просто отражение. Она села на кровати, обхватив голову руками. Фиолетовые глаза Юры. Горячие, почти безумные. Каждый взгляд — как поцелуй. Каждое прикосновение — как клеймо. Серые глаза Грея. Тяжёлые, холодные. В них нет огня — в них сталь. И что-то ещё. Что-то, что она боялась рассмотреть. Потому что если присмотреться, если дать себе волю — вдруг там окажется то же самое? А вдруг она просто ищет замену Юры в нем ? — Идиотка, — выдохнула Анжела. — Он — не он. А ты — не умеешь отпускать. Она снова легла. Снова уставилась в потолок. Где-то там, за стеной, спал Грей. Художник. Асмодеус. Тот, кто принёс ей чёрные розы, не зная, что этим разбередил старую рану до крови. Язвочка на небе. Не заживает. Чешется. Ноет. И никакой мази не хватит, потому что это не про кожу. Это про сердце, которое однажды разбили, а потом склеили криво, и теперь любое прикосновение отзывается болью. Теперь в соседней комнате спал Асмодеус. Не Юра. Другой. Но с той же фамилией. И с теми же руками, которые тянулись к карандашу.