Без права на любовь

❗«Шёл 851 год. Третий месяц с тех пор, как Селеста надела форму Кадетского Корпуса».❗ Прошло два месяца. Всего два месяца,уже шел 3 месяц — а Эрвину Смиту казалось, что она была здесь всегда. Или, наоборот, что он знал её целую вечность, и эти два месяца были лишь крошечной главой в бесконечной книге их встреч. Она прокрадывалась в его кабинет почти каждую ночь. Это стало их ритуалом — их общей тайной, которую они оберегали от посторонних глаз с молчаливым, инстинктивным пониманием. Она приходила, когда коридоры пустели, когда последние шаги ночного дозора стихали в конце лестницы, а луна уже поднималась над стенами. Приходила без стука — она никогда не стучала, даже в детстве, — и садилась на край его стола, болтая ногами, как будто это было её собственное место. Иногда она приносила еду. Кусок хлеба, украденный из столовой, несколько ломтиков вяленого мяса, припрятанных от Саши. Иногда — что-то сладкое, что удавалось раздобыть у Кристы или выменять у Конни на какую-нибудь услугу. Она выкладывала всё это на его стол, прямо поверх стратегических карт и отчётов, и говорила с той самой дерзкой усмешкой, которую он так хорошо знал: «Ты опять не ужинал, да? Я так и знала». И его это забавляло. Чёрт возьми, его это действительно забавляло. Эрвин Смит, капитан Разведкорпуса, человек, который принимал решения, от которых зависели сотни жизней, который смотрел в лицо смерти столько раз, что перестал её бояться, — этот человек сидел за своим рабочим столом и улыбался, глядя на маленькую девушку, которая бесцеремонно раскладывала перед ним хлеб и мясо. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Он сам не понял, в какой момент это началось. В особняке Эвергринов она была просто ребёнком. Подростком с тяжёлым прошлым, которого он взял под свою опеку. Он учил её читать, писать, держать клинок — он был её наставником, защитником, старшим другом. Тогда между ними было ясно и просто: он — опытный мужчина, она — почти девочка. Тогда его чувства были понятны: забота, ответственность, желание уберечь. Но сейчас она выросла. За эти пять лет она превратилась из угловатого, напуганного подростка в молодую женщину. Её фигура обрела мягкие, женственные линии, которые больше не могла скрыть даже простая кадетская форма. Когда она сидела напротив в обтягивающей серой кофте и тёмных бриджах, он замечал плавный изгиб её талии, то, как мягко облегает ткань её плечи и грудь. Она стала иной — не той девочкой, что он когда-то учил читать, а взрослой, привлекательной девушкой, от которой исходила какая-то особая, живая аура. И он это видел. Его взгляд, помимо воли, задерживался на её лице — на чуть приоткрытых губах, когда она задумывалась, на изящной линии шеи. И в эти моменты Эрвин чувствовал, как внутри разгорается что-то тёмное и стыдное — странное возбуждение, смешанное с отвращением к самому себе. «Она ещё ребёнок, — твердил он себе, стискивая зубы. — Ребёнок, за которым ты должен присматривать. Ребёнок, которого ты знал с пятнадцати лет. Это пошло, подло, неправильно». Но он ничего не мог с собой поделать. Когда она смеялась, запрокидывая голову, его сердце билось быстрее. Когда она наклонялась, чтобы поднять упавшую бумагу, он отводил взгляд, потому что боялся, что она заметит в его глазах то, чему там было не место. Ей было восемнадцать. Ему — тридцать один. Он знал её достаточно долго, чтобы понимать: между ними не может быть ничего, кроме дружбы и наставничества. И всё же, когда она была рядом, он чувствовал, как его броня трещит по швам. На людях всё было иначе. На людях Эрвин Смит был холоден и непроницаем, как всегда. Он проходил мимо неё на плацу, и его взгляд скользил по ней так же равнодушно, как по любому другому кадету. «Кадет Эвергрин», — произносил он сухо, без тени узнавания, когда требовалось обратиться к ней при свидетелях. Он никогда не выделял её из строя, никогда не подавал виду, что знает её дольше остальных. Это было необходимо. Он понимал это. Если кто-то узнает — кто-то из командования, кто-то из кадетов, — это будет катастрофа. Никто не должен знать, что капитан Разведкорпуса тайно встречается с кадетом по ночам. Что эта девушка — не просто дочь богатой семьи, сбежавшая от родителей, чтобы стать солдатом. Что она — особенная. Он сам вздрагивал от этого слова. «Особенная». Она не была его. Она не могла быть его. Однажды, показывая ей очередной приём, он встал сзади и поправил её руку. Его пальцы задержались на её запястье чуть дольше, чем следовало. Она замерла, и он тоже — на одно короткое мгновение, ощущая тепло её кожи. А потом он отступил в сторону и прокашлялся, стараясь, чтобы голос звучал ровно: «Вот так. Попробуй завтра». А сам мысленно проклинал себя за эту слабость. За эту дрожь в пальцах, за то, что ему хотелось, чтобы она осталась. Позже, когда она заснула прямо на его столе — уставшая после тяжёлого дня положила голову на руки и закрыла глаза, — он долго сидел, не в силах отвести взгляд. На бледную кожу, на длинные ресницы, на чуть приоткрытые губы. А потом осторожно, почти не дыша, накинул ей на плечи свой плащ и вышел из кабинета. Не ушёл — просто стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и ненавидел себя. За эти мысли. За эти чувства. За то, что, видя её улыбку, он чувствовал тепло в груди, а не просто гордость наставника. За то, что его взгляд опускался ниже её глаз. За то, что он ждал этих ночных встреч. Ждал её. «Ты ей не пара. Ты её командир. Ты знал её ребёнком. Остановись». Но он не мог. И от этого становилось только хуже. Селеста же, казалось, ничего не замечала — или делала вид, что не замечает. Продолжала приходить, болтать, смеяться. Она рассказывала ему о тренировках, о том, как снова упала на УПМ, но тут же встала, о том, что Жан опять назвал её неудачницей, а Саша поделилась булкой. Она была живой, настоящей, и каждое её появление было для него одновременно мукой и единственной радостью в череде бесконечных серых дней. Она не замечала, как его взгляд задерживался на ней дольше положенного. Как его пальцы сжимались в кулак, когда она уходила. Как он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что завтра она придёт снова — и он снова будет разрываться между тем, что правильно, и тем, чего он хочет на самом деле. И никто в Корпусе не догадывался, что за холодным, непроницаемым лицом капитана Эрвина Смита скрывается буря, которую он сам не мог контролировать. Он продолжал играть свою роль: стратег, командир, человек, который никогда не поддаётся эмоциям. Но по ночам, в тишине своего кабинета, он был просто мужчиной, который боролся с собой — и проигрывал. Снова и снова. *********************"******************** Утро третьего месяца в Кадетском Корпусе началось как обычно — с пронзительного свистка, суеты в казарме и неизменного чувства голода. Столовая гудела: кадеты торопливо поглощали завтрак, чтобы успеть на первое построение. Пахло овсяной кашей, подгоревшим хлебом и крепким чаем. Я сидела за длинным деревянным столом и лениво ковыряла ложкой водянистую кашу. Есть не хотелось. Рядом Саша Браус с каким-то нечеловеческим аппетитом запихивала в себя уже третью порцию, и я невольно засмотрелась на неё с усталой усмешкой. Это было даже забавно — наблюдать, как она умудряется дышать, жевать и одновременно охранять свою еду от Конни. — Ты когда-нибудь лопаешься? — поинтересовалась я. Саша на мгновение оторвалась от миски и, не переставая жевать, ответила: — Пока нет. Но я работаю над этим. Я фыркнула и покачала головой, возвращаясь к своей каше. В этот момент рядом послышались шаги. — О, смотрите-ка, — раздался знакомый ленивый голос, — Эвергрин опять ковыряется в тарелке, как будто это не каша, а отрава. Тебе не угодишь, да? Я подняла глаза. Жан Кирштейн стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на меня со своей вечной усмешкой. — Может, мне просто не нравится, когда за моим завтраком наблюдают, — спокойно ответила я. — Особенно те, кому заняться нечем. — О, мне всегда есть чем заняться, — он прищурился. — Например, смотреть, как ты пытаешься не упасть на УПМ. Это моё любимое развлечение. — Рада, что хоть кому-то весело, — я отодвинула тарелку и встала, оказавшись с ним лицом к лицу. Я была ниже на голову, но научилась смотреть на него так, что это не имело значения. — Может, вместо того чтобы комментировать, попробуешь сам показать класс? А то твой язык работает куда быстрее твоих кулаков. Жан шагнул ближе. Ни я, ни он не отводили взгляда. — Осторожнее, Эвергрин, — его голос стал ниже, — твой острый язычок однажды доведёт тебя до беды. — Ты так уверен в этом ? — парировала я. Конни нервно хихикнул. Саша на мгновение перестала жевать. Жан усмехнулся, поднял руки в примирительном жесте и отступил. — Ладно, живи пока. Но имей в виду: если сегодня будет рукопашный бой, я вызову тебя, снова. Чтобы посмотреть как ты мучаешься. — Буду ждать с нетерпением. Он развернулся и пошёл к своему столу, а я проводила его взглядом. Мы не были врагами. Мы не были друзьями. Просто два человека, которые почему-то всё время цапались — и, кажется, оба получали от этого странное удовольствие. День покатился своим чередом. УПМ, где я снова чуть не врезалась в дерево — тросы натянулись под неправильным углом, и я понеслась прямо в гущу веток. В последний момент я рванула рукоятки в сторону, и меня занесло, закрутило, но я всё-таки миновала столкновение. Приземление вышло жёстким — я рухнула на землю, больно ударившись плечом, но это было лучше, чем переломанные кости. Я лежала на траве, тяжело дыша, и не могла сдержать улыбку. Я не врезалась. Почти врезалась, но всё-таки нет. Это был прогресс — крошечный, почти незаметный, но прогресс. После тренировки, ближе к вечеру, я снова оказалась в кабинете Эрвина. Он стоял у книжного шкафа, перебирая какие-то папки, а я сидела за его столом, подогнув ноги, и рассматривала разложенные карты. — Вот здесь, — он обернулся и подошёл ближе, указывая на один из участков карты, — должна быть база снабжения. Если нам удастся закрепиться на этом участке, мы сможем продвинуться дальше. Но для этого нужно прорваться через открытое пространство. Титаны увидят нас за милю. Я слушала, затаив дыхание, и не замечала, как летит время. Он рассказывал о тактике, о манёврах, о том, как Разведкорпус планирует отвоевать стену Мария. Постепенно, шаг за шагом, он приучал меня к этому миру — к стратегии, к мышлению командира. Его голос был спокойным и ровным, но я видела, как горят его глаза, когда он говорит о будущем. О будущем, которое он хотел построить. — Вот здесь, — его палец скользнул по карте, очерчивая участок за стеной Роза, — мы планируем создать цепь снабжения. Если нам удастся закрепиться на этом участке, то появится реальный шанс продвинуться дальше. Вот тут, видишь, старая дорога? По ней можно перебрасывать грузы, не привлекая внимания. Я кивнула, хотя мои глаза уже начинали слипаться от усталости. Тактика, стратегия, маршруты — это было важно, я понимала. Но чёрт возьми, как же это было скучно! Карты, цифры, расчёты — голова начинала гудеть после первых десяти минут. Он заметил мой потухший взгляд и чуть усмехнулся. — Я тебя утомил? — Нет, что ты, — я выпрямилась, пытаясь изобразить энтузиазм. — Просто всё это немного... непривычно. Я всю жизнь мечтала не о картах, а о клинках. А ты мне тут рассказываешь про какие-то линии снабжения и логистику. — Я вздохнула и картинно прижала руку к груди. — Где романтика, Эрвин? Где ветер в лицо и крики «За человечество»? — Романтика кончается там, где начинается голодный отряд без патронов, — спокойно ответил он, но в голубых глазах заплясали искорки. — Поверь, я тоже когда-то мечтал только о битвах. Но чем дольше командуешь, тем больше понимаешь: война выигрывается не только на поле боя. Она выигрывается здесь, — он постучал пальцем по карте, — и здесь, — он коснулся виска. Я закатила глаза, но улыбнулась. С ним невозможно было спорить. Он всегда был прав, и это иногда раздражало. — Ладно, стратег. Продолжай свои пытки. Я попытаюсь не уснуть. — Постарайся, — он снова склонился над картой, но я заметила, как уголки его губ дрогнули. Мы провели так ещё около получаса — он рассказывал, я слушала, иногда задавала глупые вопросы, на которые он терпеливо отвечал. А потом он вдруг замолчал и, откинувшись в кресле, посмотрел на меня иначе — серьёзно, но всё с той же теплотой, которая всегда была только для меня. — Кстати, — произнёс он, и его голос стал чуть глуше, — твои родители прислали письмо. Я напряглась. — И что они пишут? — Спрашивают, как у тебя дела. Как проходит обучение. Интересуются, чем ты занимаешься в медотделе. — Он выдержал паузу. — Я, разумеется, ответил так, чтобы не вызывать подозрений. Сказал, что ты прилежна, что хорошо справляешься с обязанностями медсестры. Ни слова о том, что на самом деле происходит. Я выдохнула и нервно усмехнулась. — Знали бы они, что здесь происходит, вряд ли бы меня сюда отпустили. — Я покачала головой, и усмешка стала горькой. — Хотя... они и так не особо хотели. Просто им пришлось. Эрвин наклонился чуть ближе, и его голос стал мягче. — Рано или поздно, Эста, они узнают. До них дойдут слухи, или кто-то проболтается. Ты это понимаешь. — Понимаю, — тихо ответила я. — Но я надеюсь, что к тому времени уже научусь чему-то. Хоть чему-то. Смогу постоять за себя, смогу доказать, что я не просто «богатенькая дочурка». Что я здесь не случайно. — Ты и сейчас не случайно, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри разливается тепло от его слов. Он всегда говорил именно то, что мне нужно было услышать. Всегда. — Знаешь, — вдруг сказала я, поднимая глаза, — иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сама. Это даже немного пугает. — Это потому что я видел тебя разной, — просто ответил он. — Напуганной, злой, счастливой, растерянной. И каждый раз ты была собой. Я слабо улыбнулась и вдруг, сама не зная зачем, спросила: — А тебе не страшно? Ну, что когда-нибудь всё раскроется? Что тебя будут судить за то, что ты покрывал меня? Эрвин долго смотрел на меня, и в его голубых глазах мелькнуло что-то, что я редко видела. Что-то очень глубокое. — Я сталкивался с вещами пострашнее, чем суд, Эста. Если наступит такой день, я справлюсь. Но я сделаю всё, чтобы его не наступило. Обещаю. Я кивнула, не в силах ничего ответить. В горле стоял ком. Он снова был рядом. Снова защищал меня. И от этого становилось одновременно и спокойно, и тревожно — потому что я боялась, что когда-нибудь это закончится. — Ладно, — сказала я, спрыгивая со стола. — Хватит на сегодня стратегии и душевных разговоров. Ты меня утомил, и я требую компенсации. — Какой же? — он приподнял бровь. — В следующий раз принесу тебе что-нибудь сладкое. Ты слишком серьёзный. — Я всегда серьёзный. — Вот именно. Буду тебя перевоспитывать. Он тихо рассмеялся — низко, гортанно, и в этот момент мне показалось, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что однажды я перестану прятаться и стану той, кем мечтала быть. А потом я случайно перевела взгляд на часы. — Чёрт! — я вскочила, чуть не опрокинув стул. — У меня ещё одно занятие! Я опаздываю! Эрвин даже не вздрогнул. Только спокойно заметил: — Беги, кадет Эвергрин. Я уже вылетала из кабинета, на бегу поправляя ремни и застёгивая воротник. Сердце колотилось где-то у горла. Я даже не помнила, что у нас должно быть сейчас — пробежка? Бой? Теория? — и просто неслась на улицу, где обычно проходили вечерние построения. На плацу уже темнело. Кадеты стояли в строю — неестественно ровно, почти не шевелясь. Я замедлила шаг, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Что-то было не так. Почему они стоят так смирно? Почему никто не разговаривает, не толкается, не хихикает, как обычно? И тут я услышала голос. Холодный, резкий, разрезающий тишину, как лезвие. — Разве вам позволено опаздывать, а? Несносные вы дети. Совсем распустились. Думаете, если вы тут подохнете завтра, то сегодня можно плевать на дисциплину? Я замерла. Этот голос. Я знала его. Знала слишком хорошо, чтобы ошибиться.