Девять лун

Океан лизал ступни; лазурный прибой наползал медленно, без волн, подчиняясь инопланетной гравитации. Геката, как ни пыталась, не могла вспомнить ни одного спутника Скарифа. Знала ли она их вообще? Должна была? Туман наполнял её мысли. На Корусанте, пока Геката лежала, пригвождённая слабостью к постели, он склеивал их прогоревшим мазутом, но здесь лёг пуховым одеялом. Словно каждый световой год вперёд вытягивал из тела боль, горечь и смерть. Опустошал её, но Геката не чувствовал этой пустоты, лишь расцветающее за рёбрами тепло. Откуда её крошка знала, что Гекате нужны не тренажёры, миссии и правильно лежащий в руке меч, а мягкий воздух с привкусом сладковатой соли, широкие листья-зонтики почти у самой воды, огромные малиновые бутоны, что каждую ночь подставляли лунам оголенные лепестки, и маленькая хижина на конце тропинки, петляющей меж стволов-исполинов. Её крошка. Взрослая, сильная женщина — скелет из воли и горящее сердце, полное надежды. Она спасала Гекату снова и снова, вытаскивала из безнадёжных поединков, невзирая на страх и боль, жертвовала душой с каждым разом всё больше и не жалела после ни капли. Мысли о Нейт отозвались в теле печалью и жаром — привычными и настолько же привычно подавленными, спрятанными на дне того, что составляло Гекату. Несмотря на тревоги и подозрения совета, она жила со своими привязанностями в полном согласии. Без них, после стольких миссий, наполненных запахом горелой плоти и чужим отчаянием, от души Гекаты остался бы беспрестанно кровоточащий кусок мяса. Любовь к близнецам Кеноби сращивала ей жилы и кости, и даже тоска по Квай-Гону, замешанная на тлеющем раздражении, латала что-то внутри. Именно они забирали с собой в Силу непримиримую ярость и чувство острой несправедливости, что на этой войне толкали её намерения к непозволительной джедаю черте. Жар был другой природы. И его — порою выжигающего её до волдырей — сильнее, чем от Силы, она берегла только от себя самой. Он врос в её кости так прочно и так давно, что Геката уже не знала, где заканчивается жар и начинается она сама. Теперь, на Внешнем Кольце, исчезло всё, что годами тяготило Гекату, что сдавливало её грудь в тисках непрожитой боли; всё, что казалось разумной платой за броню из воли, принципов и — чужого? — долга. С Гекаты словно сняли кожу, но она не почувствовала острой потери. Осталась лишь Нейт, и этого оказалось довольно. Её девочка, её крошка. Она несвойственно-тихо следовала за Гекатой по рассветной линии прибоя и лишь смешливо фыркала, поднимая очередную поточенную солью ракушку. Иногда она подбегала к Гекате и тянула ребристые останки на открытых ладонях; иногда — прятала в складках туники как сокровища. В такие моменты Нейт Кеноби и напоминала ту девчонку, что доверилась Гекате без раздумий и сожалений, стремясь воссоединиться с братом, и словно двоилась, неизменно проступая своей взрослой версией — с ураганами, клубящимися у края бездонных зрачков. Но вот Нейт моргала и в следующую минуту уже пыталась поймать солнце в плоские полупрозрачные камни, а когда удавалось, всякий раз пускала солнечные зайчики бежать по Гекате от пальцев ног до макушки. Безмолвно заваривала травы на фиолетовых закатах, без вопросов и дозволений ночами обнимала её со спины на единственной в хижине постели и напевала колыбельные на неизвестном Гекате языке. Так они и жили: океан, песок на постели, полуночные ливни и рассветные трели. Геката и Нейт. Ней и жар, жар и Нейт, незаметно укравшая тоску. *** Сегодня было всё не так и не то. Геката проснулась в постели одна и не сразу смогла различить предметы вокруг себя. За эти дни обстановка единственной комнаты стала привычной, но сейчас линии ломались, залитые насыщенным светом. Он пробивался сквозь листву, и он же наполнил побережье осязаемой густотой: бирюза мешалась с отливами розового, точно океан вышел из берегов и затопил планету целиком. Мягкий, если смотреть прямо перед собой, и переливчатый на конце взгляда в самом уголке глаза. Луны Скарифа наползли на безымянные для Гекаты солнца, и там, за границей атмосферы, засияли звёзды. Природа вокруг, подчиняясь неведомым законам, встрепенулась: цветы раскрылись, не дожидаясь заката, запели птицы — далеко и близко одновременно — нежными, воркующими голосами; на поверхности недвижимого океана поблёскивали плавники серебристых рыб, и Геката, завороженная, задалась вопросом, были ли они серебристыми всегда. Взгляд Гекаты перетекал с предмета на предмет, бежал по песку, завязая на камушках и ракушках, обшаривал джунгли, сколько его хватало. Он искал, и нетерпение захватывало Гекату; искал, отзываясь короткими разрядами Силы в кончиках пальцев, он искал — безотчётно, настойчиво — и не находил. Тогда Геката сделала то, что, как думала, не сделает уже никогда: закрыла глаза, глубоко вдохнула и нащупала нить, сочащуюся из-под плотно захлопнутых годы назад щитов. Тонкая, почти неосязаемая, она обходила преграду и тянулась к душе Гекаты, как пробивается сквозь бетонную толщу росток. Почему она не чувствовала раньше, сколько в этой дымке надежды? Сколько — Геката знала, конечно, знала! — тихой, всепоглощающей любви. Горечь мгновенно охватила Гекату. Не хорошо знакомая ей, разрешенная джедаю горечь-сострадание, а иная. Горечь упущенных минут и осознания собственной трусости, которой она позволила однажды взять верх. Горечь глубокого, больного сожаления за страдания, что причинила родной душе. Щиты рассыпались от одного прикосновения, и Геката выдохнула страх, о котором не подозревала: пережила бы она, окажись на месте — её же руками с корнем вывороченной — связи одна лишь пустота? Её научили идти навстречу смерти без страха и сожаления, подставлять левое плечо, когда правое отрубили. Принудили отчуждать от себя падаванов, будто человек, что за годы становился роднее всех в целом мире, делался чужим одним лишь движением ножа по волосам. Учили утолять плотский голод без чувств, не желать; отпускать людей прежде, чем они могли бы подойти ближе. Учили не оглядываться назад, не сожалеть. Дышать полной грудью, мечтать и жить — не учили. Щиты давно уже превратились в плотину, что держала реку — полноводную, беспокойную, свободную и бесконечно-живую. Эта река, смиренно ждущая одного-единственного момента, хлынула в Гекату, омывая и душу, и тело, как могли омыть лишь чувства, порождённые глубоко внутри. В связи с Нейт не осталось ничего, что наполняло её прежде, ведь Нейт уже давно падаваном не была. И Геката звала, поражённая. Тянулась звенящей Силой, словно там, на другом конце, был магнит, сильнее гравитации на любой из знакомых и неизведанных планет. *** Нейт вернулась на закате. Обняла Гекату как прежде безмолвно, стёрла пальцами солёное со скул: нежно и бережно, как обращалась с ней в недели слабости, проведённые в лазарете, как касалась её каждый день на закатах у этого удивительного моря. Геката море никогда не любила, но теперь была ему благодарна. Гул притаившейся под недвижимой гладью пучины уравновешивал её душу с телом, приносил умиротворение, которое она не заслужила. Океан не спрашивал, нужно ли ей это. Не спрашивала и Нейт. А Геката, словно увидев её впервые, смотрела на точеные линии хорошо знакомого лица, на прямой нос с острым кончиком, приоткрытые тонкие губы, лучистые даже в густом свете затмения глаза и рыжие волны отпущенных на волю волос. Впервые за длинные, одинокие годы Геката признала в себе желание коснуться в ответ, провести по щекам — тоже. А Нейт — дерзкая девчонка — сверкнула глазами лукаво и вместо своего лица всунула Гекате в руки корзину разделанных на ломти фруктов: неизвестных, как всё на этой планетке, сладких и сочных. Геката усмехнулась в ответ — не все повадки её крошки перешли к ней от второго Кеноби — легко и почти-дразняще. Нейт приподняла бровь и первая потянулась за лакомством. Так они и перепачкали туники, а потом, держа самые серьёзные лица, отмывались в прозрачной, солёно-сладкой воде. В хижину возвратились рука об руку, как делали это вот уже девять ночей подряд. Нейт обняла Гекату со спины привычным ласковым движением, ещё не доходя до постели. Геката закрыла глаза и позволила себе выдохнуть всё несказанное, признавая, что время для разговоров давно прошло. Позволила почувствовать нежность в сильных жилистых руках, позволила опереться — потому что сама этого хотела, а не из слабости. И просто — позволила. Вкус губ Нейт не был похож ни на что на свете; он вызвал трепет, какого Геката никогда не ощущала. Неожиданно робкая и смелая одновременно, она не остановилась на губах. Скользнула поцелуем под челюсть, провела языком по напряжённой шее — Нейт, выдохнув на грани слуха, откинула голову назад, открываясь и замирая в объятии. Теперь руки Гекаты держали её — сокровище, дороже его у неё в жизни не было и быть не могло. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением языка к коже, Нейт дрожала всё сильнее, её вдохи становились глубже и глубже, и как же сладко оказалось сбивать их, прикусывая тонкую кожу. Туники стали частью игры: влажные и слишком свободные. Геката зубами потянула ткань у плеча — она уже не могла по-настоящему скрыть тело Нейт, которое Геката знала так хорошо. Видела его — такое разное, знакомое и чужое одновременно, — лечила, обнимала, отталкивала от себя. Которому теперь поклонялась. Они потянулись друг к другу синхронно: сбитые вздохи, бёдра на разведённых бёдрах. Пальцы Нейт вцепились в лопатки Гекаты так, словно их могло друг от друга оторвать. Нейт вся была — горячее желание и обжигающая красота. И всё это легко, в один взмах ресниц, она Гекате отдала. Острые линии ключиц фантомно резали язык, талия под ладонями напрягалась, когда Нейт гнулась в её руках и хныкала — нетерпеливо, маняще. Геката огладила спину Нейт — не то в попытке успокоить, не то даря обещание — и припала открытым ртом к обнажившийся груди. Какая же у Нейт была кожа! Упругая, подрагивающая на каждое движение языка, сладкая, сладкая, сладкая. Чем сильнее Нейт раскрывалась, тем горячее Гекатой овладевала жадность. Когда их шумное дыхание разрезал первый стон, Геката опустила Нейт на подушки и продолжила терзать укусами: кожу у яремной ямки, напряженный горячий сосок, косые у пупка и ниже, ниже. Нейт всхлипнула, впиваясь в спину Гекаты ногтями, и она не выдержала. Подхватила свою девочку под бёдра и развела их шире, сбила тунику к талии, скользнула языком к паховой складке. Каждое новое движение заставляло Нейт гнуться, дрожать, втягивать воздух судорожно и нетерпеливо. Каждый новый её стон бежал по позвоночнику Гекаты и закручивал жар внизу живота до настоящей нужды, до сладких спазмов и боли. Она ласкала Нейт, не понимая, чьё удовольствие жжёт сильнее, когда стонала сквозь прижатый к чужому телу рот сама. Когда её крошка — её возлюбленная женщина, — едва отойдя от послеоргазменной неги, волной опрокинула Гекату на постель и накрыла её своим телом — горячим, влажным и всё ещё невозможно желанным. Их дыхания окончательно смешались в глубоком, голодном поцелуе. Пальцы завязли в волосах — сбитых, мокрых и похожих на всхлипы, что лились теперь беспрестанно. Вплавились друг в друга освобожденные от одежды тела. Нейт любила, как сражалась — порывисто, неумолимо, беспощадно. Поверженным врагам Нейт давала сбежать, у Гекаты не было и шанса. Луны догорали на предрассветном небе, свет лился сквозь щели в стенах хижины — дрожащий, робкий. Он не решался прикоснуться к Нейт, пока ладони Гекаты гладили её. Нейт давно спала, но Геката не могла оторваться, кончиками пальцев продлевая этот день. День, когда Нейт вернулась к ней. День, в который Геката, наконец, обрела себя.