Сам себе не хозяин

«Никогда не пускай в свою лабораторию того, кто способен вывести из равновесия твои весы. Особенно если этот кто-то — бывшая ученица, имевшая наглость выжить, вырасти и прийти к тебе с таким предложением, от которого невозможно отказаться». (из личного дневника С.С.) Он знал, что она придёт, за семь минут до того, как она коснулась калитки. Не предвидение. Не магия. Просто новая, омерзительная чувствительность, доставшаяся в наследство от змеиного яда. Где-то на периферии сознания возникло смутное беспокойство — вкус железа на языке, озноб в костях, — и Снейп понял: она рядом. Её страх плыл впереди неё, как запах крови в воде. Снейп отставил ступку и вытер руки. Посмотрел на свои пальцы — тонкие, желтоватые, вечно в следах от ингредиентов. Руки убийцы. Руки зельевара. Руки, которые через минуту коснутся её запястья, и он даже не сможет притвориться, что не чувствует, как бьётся её сердце. Дверь открылась. Она вошла. Серая мантия, тугой пучок, ни грамма косметики. Броня всезнайки, которую она собирала годами. Он почти видел трещины на этой броне. — Вы пунктуальны. Уже достижение, — бросил он, не оборачиваясь, просто чтобы увидеть, как она отреагирует. Провокация. Первая из многих. Она повелась. Конечно, повелась. Грейнджер никогда не умела проглатывать оскорбления — даже в школе её щёки вспыхивали от каждого его замечания, а глаза метали молнии. Теперь эти молнии были направлены на него, и он чувствовал их — покалывание на коже, словно перед грозой. Хорошо. Злость лучше страха. Со страхом я бы не справился. Когда он взял её за запястье, её пульс ударил ему в пальцы. Часто, неровно. А под ним — магия. Нестабильная, горячая, как магма под тонкой коркой земли. — Закройте глаза и вспомните поместье Малфоев. Она дёрнулась. Он ждал этого. Он чувствовал, как внутри неё что-то сжимается — холодный узел ужаса, который она таскала в себе два года и никому не показывала. — Клятва, Грейнджер. Вы сами согласились. И она закрыла глаза. Доверилась. Дура. Храбрая, невыносимая, самоубийственная дура. Он не вторгался в её разум — пока. Он просто чувствовал. Как её сознание проваливается в ту ночь, как тело вспоминает боль, для которой нет слов. Но поверхностного контакта было недостаточно. Чтобы понять природу её магической нестабильности, ему нужно было увидеть всё. Пройти вместе с ней через ад. Снейп стиснул зубы и нырнул глубже. Сначала он увидел мраморный пол. Огромный, холодный, в чёрно-белых ромбах. Пол бального зала. И она лежала на нём — девчонка, которой тогда было всего восемнадцать. Худая, измождённая месяцами в бегах, но всё ещё не сломленная. Её руки были связаны за спиной. Во рту — вкус крови из разбитой губы. — Грязнокровка, — голос ударил по ушам, искажённый акустикой огромного зала, но Снейп узнал бы его из тысячи. Беллатриса. Он видел её глазами Гермионы. Высокая фигура в чёрном, копна диких волос, лицо прекрасное, как у мадонны с иконы, и такое же безумное. Беллатриса расхаживала вокруг, цокая каблуками по мрамору, и её палочка выписывала в воздухе ленивые узоры. — Ты думала, что можешь обмануть Тёмного Лорда? — пропела она, наклоняясь ближе. От неё пахло розами и потом. — Маленькая, храбрая грязнокровка. Вы ведь были в моём сейфе, да? Признавайся! Что вы взяли? Что вы взяли?! Гермиона молчала. Не из героизма — она просто не знала ответа. Это бесило Беллатрису сильнее, чем любое сопротивление. Незнание было хуже дерзости. — Ты пойдёшь первой, — прошептала Беллатриса, и её губы растянулись в улыбке, от которой у Снейпа похолодело внутри. — Потому что ты — самая умная. А умные всегда ломаются интереснее. Мальчишек — в подвал. А эту оставьте мне. Она выпрямилась и взмахнула палочкой. Движение было почти изящным — дирижёр перед оркестром. — Crucio! Снейп ждал боли — но не такой. Эмпатия делала его не наблюдателем, а соучастником. Он чувствовал то же, что чувствовала Гермиона, и это было... Огонь в костях. Каждая клетка тела взрывается одновременно. Нервы, о существовании которых она не подозревала, вспыхивают один за другим, как струны, по которым ударили молотком. Позвоночник выгибается дугой. Челюсть сводит судорогой. Она не кричит — крик застревает в горле, потому что лёгкие отказываются дышать. Её тело больше не принадлежит ей. Оно принадлежит боли. Снейп чувствовал это. Все четыре секунды первого Круциатуса. Он знал эту боль — сам испытывал её когда-то, в юности, по глупости нарвавшись на проклятие. Но одно дело — получить Круцио в дуэли. Другое — лежать связанной на полу, без палочки, без защиты, без надежды, и знать, что это только начало. Беллатриса отпустила заклинание. Гермиона рухнула на пол, хватая воздух ртом. Мрамор был ледяным — она чувствовала холод каждой клеточкой измученного тела. — Я спрошу ещё раз, — голос Беллатрисы доносился откуда-то сверху, словно она говорила с облака. — Что вы взяли в моём сейфе? — Мы... ничего... не брали, — выдохнула Гермиона. — Crucio! На этот раз дольше. Семь секунд. Снейп чувствовал, как его собственное тело напрягается в ответ — мышцы сводило фантомной судорогой. Гермиона кричала. Высокий, нечеловеческий звук, который эхом метался под сводами зала. — Лжёшь! — взвизгнула Беллатриса. — Вы были там! Мой сейф! Мой! И тогда появился кинжал. Снейп увидел его глазами Гермионы — серебряное лезвие, рукоять с какими-то тёмными камнями. Беллатриса вертела его в пальцах, и свет канделябров играл на острие. — Знаешь, что это? — прошептала она, присаживаясь на корточки рядом с Гермионой. — Фамильный кинжал Блэков. Им можно резать не только плоть, но и магию. Боль от него... особенная. Она провела лезвием по щеке Гермионы — не глубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Гермиона почувствовала, как что-то тёплое и липкое стекает к подбородку. И одновременно с этим — странное, тошнотворное ощущение, будто внутри неё что-то сместилось. Магия. Кинжал резал не только кожу. Он проходил сквозь магическое ядро, оставляя в нём невидимые, кровоточащие раны. Снейп понял это мгновенно. Он знал о таких артефактах — запрещённых, тёмных, изъятых из обращения ещё в прошлом веке. Беллатриса, разумеется, хранила один в своей коллекции. И она использовала его на восемнадцатилетней девчонке. Не для допроса. Для удовольствия. — М-м-м, — протянула Беллатриса, глядя, как Гермиона сжимается от боли. — Чувствуешь? Это твоя грязная маггловская магия утекает из тебя. Каждый надрез — и ты становишься ближе к тому, кем должна была родиться. Никем. Она резала методично. Рука — та самая, на которой потом остался шрам «Грязнокровка». Плечо. Ключица. Гермиона теряла счёт надрезам. Каждый новый был хуже предыдущего, потому что боль наслаивалась, умножалась, превращалась в одну сплошную агонию. — Скажи мне, что вы взяли! — голос Беллатрисы сорвался на визг. — Ничего... — уже почти беззвучно. — Crucio! И снова. И снова. Круциатус, потом кинжал, потом вопросы, на которые она не могла ответить. Цикл, который, казалось, длился вечность. В какой-то момент тело Гермионы перестало ей подчиняться. Она обмочилась — от боли, от страха, — и это было почти хуже самой пытки. Унижение. Беллатриса заметила. Рассмеялась. — О, посмотрите на неё. Храбрая гриффиндорская шлюха. Обоссалась, как маггловская дворняжка. Ты даже умереть достойно не способна. Снейп чувствовал всё. Не только её боль — её стыд. Он был настолько сильным, что перекрывал даже физические мучения. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса за последние сто лет, лежала в луже собственной мочи перед женщиной, которая видела в ней грязь. И где-то в глубине её сознания — он видел это отчётливо — зарождалась мысль: «Может, она права». Вот что сломало её. Не Круциатус. Не кинжал. А это — чудовищное, выжигающее изнутри сомнение в собственном праве существовать. Беллатриса не просто пытала её тело. Она пыталась уничтожить саму идею Гермионы Грейнджер — магглорождённой, которая посмела быть умной, храброй и нужной своим друзьям. — Ладно, — наконец выдохнула Беллатриса, поднимаясь на ноги. Она явно устала. — Видимо, ты и правда ничего не знаешь. Жаль. Я только начала развлекаться. Но ничего. У нас ещё будет время. Она пнула Гермиону носком туфли — просто так, без нужды, — и повернулась к своим людям. — Бросьте её в подвал. К мальчишкам. Пусть Поттер посмотрит, во что ему обходится его героизм. Гермиону волокли по полу. Мраморные плиты сменялись каменными ступенями. Её тело оставляло за собой кровавый след. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Единственное, что работало — сознание. И оно безжалостно прокручивало последние слова Беллатрисы снова и снова. «Ты даже умереть достойно не способна». Когда её бросили на пол подвала, она услышала крик Рона. Или Гарри. Она уже не различала голоса. Потом — тьма. Снейп вынырнул из её воспоминаний, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Его рука всё ещё сжимала её запястье. Он отпустил его — резко, словно обжёгся. — Достаточно, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. Чуждо. Она открыла глаза. В них стояли слёзы, которых он раньше не замечал. Но она не плакала. Всё ещё держалась. Всё ещё контролировала. Он знал теперь, что она видела. Знал, что она чувствовала тогда — и что продолжала чувствовать до сих пор. Кинжал Блэков не просто резал её плоть. Он оставил шрамы на её магическом ядре. Поэтому её магия нестабильна. Поэтому её палочка не слушается. Поэтому она пришла к нему — единственному, кто мог понять, что значит жить с незаживающей раной внутри. — Любопытно, — произнёс он, заставляя свой голос звучать ровно. — Ваша магия реагирует на травму не рассеиванием, а концентрацией. Опасной, взрывоопасной концентрацией. Как перегретый котёл. Вы не сломаны, Грейнджер. Вы — бомба замедленного действия. — Зачем вам это? — выдохнула она, пытаясь вернуть самообладание. Затем, что я должен понять, как вас не убить, — подумал он. Но вслух сказал другое: — Чтобы понять, как вас не убить во время ритуала. Эмпатический всплеск такой силы может вас просто испепелить. Мне нужно разобрать ваши защиты... постепенно. Слой за слоем. Он плеснул в котёл какую-то зеленоватую жидкость. По подвалу поплыл запах уксуса и ещё чего-то горького, похожего на желчь. Он пытался занять руки. Пытался не думать о том, что только что видел. Беллатриса. Ты стоял там. Ты мог вмешаться. Ты мог найти повод остановить её — ты был её союзником, она бы послушала. Но ты ничего не сделал. Ты просто стоял и смотрел, как она режет эту девчонку. Как всегда — просто стоял и смотрел. — Теперь к делу, — продолжил он, подавляя тошноту. — Зелье-основа. «Эмпатическая эссенция». Ингредиенты: корень мандрагоры, вымоченный в лунном свете, толчёный лунный камень, эссенция полыни и... — пауза, — слёзы искреннего раскаяния. — И где мы их возьмём? — спросила она, и он заметил, что её руки всё ещё дрожат. — Вы, Грейнджер, — он бросил ей нож и стеклянный флакон. — Идите в угол. И пока не наполните флакон наполовину, не возвращайтесь. — Вы шутите? — Я никогда не шучу над ингредиентами. Вы годами носили в себе вину, которая вас пожирает. Хватит её холить и лелеять, как драгоценность. Превратите её в нечто полезное. Плачьте. Искренне. Над родителями. Над собой. Над той дурой, что пошла на сделку с чудовищем. Она смотрела на флакон. Унижение. Чистое, концентрированное унижение. Он видел его — не только на её лице, но и в её эмоциях. Серый, горький привкус на языке. — Я не буду плакать по заказу. — Тогда возвращайтесь в свой Отдел Тайн и забудьте о родителях. Это был запрещённый приём. И он это знал. Гермиона выхватила флакон из его рук и отошла в угол. Села на холодный пол. Спиной к нему. И попыталась вызвать слёзы. Ничего. Только сухость в горле и жгучая, всепоглощающая злость. Он чувствовал её — горячую, красную, пульсирующую. Злость на него. На себя. На Беллатрису. На весь этот проклятый магический мир, который только брал, брал и брал, ничего не отдавая взамен. — Не получается? — он подошёл бесшумно. Опустился на корточки рядом с ней. Её лицо было в нескольких дюймах. — Вы слишком стараетесь. Позвольте мне помочь. — Legilimens. Он вошёл в ее разум мягче, чем в первый раз. Не взламывал — просачивался, как вода сквозь трещины. Ей не нужно было заново переживать ту ночь. Ей нужно было вспомнить всё, что она потеряла после. Всё, что продолжало кровоточить. I. Рон. Первое воспоминание встретило его запахом дешёвого огневиски и немытых носков. Комната в «Норе» — маленькая, с облезлыми обоями в цветочек. Гермиона сидит на краю кровати, сжимая в руках официальный бланк Министерства с золотым тиснением. Она только что вернулась из Лондона. Позади — три собеседования подряд. Впереди — должность в Отделе Тайн. Мечта. Рон стоит у окна, спиной к ней. Плечи напряжены. Пальцы нервно барабанят по подоконнику. — Ты опоздала на ужин, — говорит он, не оборачиваясь. Голос глухой. Чужой. — Прости. Интервью затянулось. Но, Рон, меня взяли! В Отдел Тайн! Ты представляешь? Он разворачивается. И Гермиона видит его лицо — красное, искажённое чем-то, что она поначалу принимает за гнев. И только потом понимает — это обида. Детская, несправедливая, но оттого не менее настоящая. — Конечно, взяли. Кого ещё брать, как не Гермиону Грейнджер? Ты же у нас самая умная. Куда мы без тебя. — Рон, что ты... — Мне надоело, — он делает шаг к ней, и она чувствует запах алкоголя. Он пил. Снова. — Надоело быть вторым. Надоело ждать, пока ты соизволишь вернуться домой. Надоело читать о тебе в «Пророке» и думать — а моя ли это девушка вообще? Или она уже принадлежит всему магическому миру, а мне остались крошки? — Это несправедливо, — тихо говорит она. — Я делаю это для нас. Для нашего будущего. Ты же знаешь, я... — Для нас? — он смеётся. Смех неприятный, лающий. — Для нас, Грейнджер? Или для себя? Ты же эгоистка, ты всегда была эгоисткой. Тебе плевать на меня. Тебе плевать на всех. Есть только ты и твои амбиции. Снейп чувствует, как внутри Гермионы что-то сжимается — туго, больно. Этот разговор она прокручивала в голове сотни раз, и каждое слово Рона было как удар по незаживающей ране. — Я не эгоистка, — шёпотом. — Да ну? А кто стёр память родителям и отправил их на другой конец света? Ты подумала о том, каково им там? Нет! Ты просто решила — и сделала. Как всегда. Одна. Ни с кем не советуясь. Ты не умеешь по-другому, да? Ты не умеешь быть с людьми. Ты умеешь только управлять. Она молчит. Потому что часть её — та самая, которую Снейп видел в её разуме, — считает, что он прав. Рон подходит вплотную. Хватает её за плечи. Не грубо, но крепко. Так, что она не может вырваться. — Я люблю тебя, — говорит он, и голос ломается. — Но я не могу так больше. Я не могу любить призрак. Ты умерла в том поместье, Гермиона. И я не знаю, как вернуть тебя обратно. — Я жива, — она смотрит ему в глаза. — Я здесь. — Нет, — он отпускает её. — Тебя здесь нет. Ты всё ещё там, на мраморном полу. И пока ты не вернёшься оттуда, у нас ничего не выйдет. Он разворачивается и уходит. Хлопает дверью. Чашка, стоявшая на тумбочке, падает на пол и разбивается. Гермиона остаётся одна. Среди осколков. II. Австралия. Тихое, светлое, полное запаха эвкалипта и нагретой солнцем листвы воспоминание. Австралия. Три месяца после войны. Она стоит за живой изгородью, отделяющей соседский участок от дома Уилкинсов. На ней — простая маггловская одежда. Палочка спрятана в рукаве. Она не планировала колдовать. Она просто хотела увидеть. На веранде сидят двое. Моника — её мать — держит в руках книгу, но не читает. Смотрит куда-то вдаль, поверх очков. У неё карие глаза — точь-в-точь как у Гермионы, — и в них светится тихое, безмятежное спокойствие. Рядом — Уэнделл, её отец. Он смеётся чему-то, и его улыбка — та самая, которую она помнила с детства, — разрезает ей сердце острее кинжала Беллатрисы. Они счастливы. Они не помнят, что у них была дочь. Гермиона сделала это сама. Заклинание Обливиэйт — сложнейшая ментальная магия, на которую она потратила месяцы подготовки. Она не просто стёрла их память. Она вживила им новые личности — Уэнделла и Моники Уилкинс, бездетной пары дантистов, решивших провести остаток жизни вдали от английских туманов. Гермиона смотрит, как отец наливает матери чай. Как она рассеянно гладит его по руке. Простой, будничный жест, наполненный сорока годами совместной жизни. Они всегда так сидели по вечерам. С тех пор, как она себя помнит. Только теперь в этой картине нет места ей. Она стоит за изгородью и не может сделать шаг. Не может подойти. Не может сказать: «Здравствуйте, я ваша дочь, и я украла вашу жизнь, чтобы спасти её». Потому что как только она это сделает — всё вернётся. Боль. Страх. Вопросы, на которые у неё нет ответов. «Почему ты не пришла раньше? Почему ты нас бросила? Что с нами сделали?» Она дала им счастье ценой собственного одиночества. И теперь это одиночество душит её, как удавка. Моника поворачивает голову и смотрит прямо на изгородь. На мгновение их глаза встречаются. У Гермионы перехватывает дыхание. Но мать лишь рассеянно улыбается — вежливая улыбка незнакомому прохожему, — и возвращается к книге. Чужие люди. Самые родные на свете. Чужие. Гермиона разворачивается и уходит, не чуя ног. Она не плачет. Она уже разучилась. III. Люциус. Третье воспоминание — самое тёмное. Снейп чувствует это сразу, как только приближается к нему. От него веет холодом. Стыдом. Чем-то, что Гермиона не показывала никому. Никогда. Поместье Малфоев. Подвал. Та же ночь. Но не Беллатриса. После того как Беллатриса ушла — разочарованная, злая, бросив напоследок: «Присмотри за ней, Люциус. Может, ты вытянешь из неё больше», — в подвал спускается другая фигура. Люциус Малфой. Высокий, безупречный, с тростью в руке. От него пахнет дорогим табаком и презрением. Он недавно вышел из Азкабана — осунувшийся, бледный, но не сломленный. Тёмный Лорд вернул его в строй, но лишил былого влияния. Он унижен. Он зол. Ему нужно на ком-то выместить свою ярость. Девчонка на полу — идеальная мишень. — Значит, это и есть знаменитая подружка Поттера, — тянет он, обходя её по кругу. Трость постукивает по камням. — Не впечатляет. Худая. Грязная. Пахнет кровью и мочой. Но, говорят, умная. Очень умная. И очень храбрая. Он останавливается прямо над ней. Гермиона лежит на полу, всё ещё парализованная после Круциатусов. Она не может пошевелиться. Может только смотреть, как он расстёгивает мантию. — Я хочу проверить, насколько ты храбрая на самом деле, — говорит он, и его голос холоден, как лёд. — Беллатриса любит крик. А я люблю тишину. Кричать бесполезно — тебя всё равно никто не услышит. Мальчишки в другом крыле. Моя жена наверху. А здесь только ты и я. Он не торопится. Он методичен, как бухгалтер. Очистительное заклинание. Разрывает на ней блузку — медленно, наслаждаясь треском ткани. Потом проводит пальцами по её ключице — почти нежно, но от этого прикосновения по телу Гермионы пробегает волна омерзения. — Магглорождённые такие... тёплые, — задумчиво произносит он. — Вы ближе к животным, чем к людям. Это даже не насилие, если подумать. Это как... охота. Ты не насилуешь оленя. Ты просто берёшь то, что принадлежит тебе по праву сильного. Она не кричит. Не может. Голос отказывает ей. Она только отворачивает голову, вжимаясь щекой в холодный камень, и считает. Раз. Два. Три. Как учил Гарри — когда больно, когда страшно, просто считай. Люциус берёт её за подбородок и поворачивает лицом к себе. — Смотри на меня, грязнокровка. Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как в них гаснет этот ваш хвалёный гриффиндорский огонь. Она смотрит. И где-то глубоко внутри, за пределами боли и страха, что-то действительно гаснет. Что-то, что она потом будет искать два года и не найдёт. То, что происходит дальше, Снейп видит обрывками — её сознание милосердно фрагментирует эту память. Руки Люциуса на её теле. Его дыхание, тяжёлое и ровное. Его шёпот — не страстный, а холодный, аналитический, словно он комментирует скачки: «Какая узкая... Интересно, все грязнокровки такие или ты особенная... Поттер бы оценил, жаль, его здесь нет...» Это длится недолго. Люциус не получает удовольствия в привычном смысле — он получает власть. Унижение этой девчонки — бальзам на его уязвлённое самолюбие. Он кончает быстро, почти брезгливо, и отстраняется. — Скучно, — произносит он, поправляя мантию. — Ни огня, ни сопротивления. Ты разочаровала меня, Грейнджер. Почти так же, как мой сын. Он уходит, постукивая тростью. Гермиона остаётся лежать на полу. В тишине. В холоде. В пустоте. Она не плачет. Она давно разучилась. Она просто считает. Сто тридцать четыре. Сто тридцать пять. Сто тридцать шесть. А потом — темнота. IV. Я ненавижу себя. Четвёртое воспоминание — короткое, но острое, как бритва. Ванная комната в её лондонской квартире. Зеркало в полный рост. Гермиона стоит перед ним в одном полотенце. После душа. Волосы мокрые. Плечи блестят от влаги. Она смотрит на своё отражение. На шрамы на предплечье — буквы «ГРЯЗНОКРОВКА», вырезанные кинжалом Блэков. На тонкие белые линии на ключице и плечах — следы того же кинжала. На синяк на бедре, который до сих пор не сошёл — она сама не помнит, откуда он. Может, от падения. Может, от чего-то ещё. Она смотрит на своё тело и не узнаёт его. Когда-то оно было её. Когда-то она нравилась себе — не красавица, но живая, настоящая, полная энергии. Теперь оно чужое. Оно принадлежало Беллатрисе. Оно принадлежало Люциусу. Оно принадлежало всем, кто хотел его сломать, унизить, использовать. И они добились своего. — Ты недостойна, — шепчет она своему отражению. Голос сухой, бесцветный. — Ты не волшебница. Ты грязь. Ты просто грязь, которая посмела вообразить себя человеком. Она поднимает руку к зеркалу. Касается холодного стекла. И на мгновение ей кажется, что отражение в зеркале смотрит на неё с презрением — совсем как Беллатриса. Совсем как Люциус. Совсем как Рон в тот последний вечер. — Ты даже умереть достойно не способна. Она опускает руку. Зеркало идёт трещинами — от кончиков её пальцев расходится паутина тонких линий. Магия. Нестабильная, рвущаяся наружу. Даже сейчас, даже в отчаянии, она не умеет быть слабой. Она разрушает всё, к чему прикасается. Гермиона отворачивается от зеркала. Идёт в спальню. Ложится в постель, не снимая полотенца. Закрывает глаза. И снова считает. Из её горла вырвался сухой, надсадный всхлип. А потом — слёзы. Горячие, беззвучные, хлынули разом, смывая всю её гордость. Снейп молча подставил флакон ей под подбородок. Капли застучали по стеклу. — Вот так, — тихо произнёс он, и его голос неожиданно потерял ядовитость. — Не сопротивляйтесь боли, Грейнджер. Она — ваше топливо. Ваш единственный шанс на успех. Боль — это топливо. Я знаю. Я ездил на нём тридцать лет. Но твоя боль, Грейнджер... она другая. Ты не заслужила её. А я заслужил каждую унцию своей. Когда флакон наполнился наполовину, он отставил его и, к своему собственному удивлению, достал из кармана чистый носовой платок. Протянул ей. — Приведите себя в порядок. И возвращайтесь к столу. У нас ещё много работы. Она взяла платок. Их пальцы соприкоснулись. И Снейп совершил ошибку. Позволил себе почувствовать. Не только её боль. Её теплоту. Её благодарность — мимолётную, непрошенную. И что-то ещё, чего он не хотел называть. Тот самый электрический разряд, который пробежал и по её коже тоже. Она заметила его реакцию — всегда была наблюдательной. — Ваша эмпатия. Вы чувствуете не только мою боль, верно? Вы чувствуете всё. Проклятье. Снейп отшатнулся. Натянул маску, которая служила ему два десятка лет. — Вас это не касается. Правило номер один: в этой лаборатории не задают личных вопросов. Только профессиональные. Нарушите — и я найду способ сделать наш эксперимент ещё более... дискомфортным. Она встала, вытирая лицо его платком. Заплаканная, растрёпанная, но во взгляде — вызов. Узнавание. Она что-то поняла про него, и это было опаснее любой магии. — А правило номер два? — спросила она, возвращаясь к столу. Он взял флакон с её слезами. Добавил их в зелье — капля за каплей. Зелье зашипело, изменило цвет с зеленоватого на перламутрово-серый. Её раскаяние было подлинным. Чистым. — Правило номер два, — сказал он, не поднимая глаз от котла, — вы не будете влюбляться в меня, Грейнджер. Это испортит чистоту эксперимента. Она расхохоталась. Нервно, истерично — но смех был настоящим. И Снейп с неудовольствием отметил, что звук не был ему неприятен. — Не беспокойтесь, профессор. Это последнее, что может со мной случиться. Он не ответил. Размешивал зелье — семь раз против часовой, три по часовой — и думал о том, что правило номер два было адресовано не ей. Оно было адресовано ему. Ты не будешь влюбляться в неё, Снейп. Ты уже разрушил одну жизнь своей любовью. Второй раз ты не имеешь права. Зелье бурлило, меняя цвет с серого на глубокий серебряный. Почти готово. И чем ближе был финал, тем отчётливее он понимал: их сделка — это ловушка. Возможно, не только для неё. — На сегодня всё, — сказал он, закрывая котёл крышкой. — Завтра в то же время. Не опаздывать. И, Грейнджер, — она обернулась на пороге, — наденьте что-нибудь с длинными рукавами. Будем работать с огнём. Она кивнула и вышла. Дверь закрылась. Снейп остался один в холодном свете кристалла. Он опустился в кресло и закрыл глаза. Где-то на периферии всё ещё ощущался шлейф её присутствия — чернила, кофе, тепло. И её страх. И её боль. И та страшная, одинокая мысль, которую она прятала от всех: «Ты недостойна быть волшебницей». Она думает о себе то же, что я думал о себе в двадцать лет, — понял он. Только она не убила никого. Она просто пыталась спасти всех и заплатила за это собой. Снейп потёр левую руку. Под бинтами слабо пульсировала Тёмная метка. Или, может быть, это пульсировала та огненная нить клятвы, которая связала его запястье с её. Точка невозврата пройдена.