Кощеева игла в бороде Альбуса Дамблдора

30 октября. 14:07. Гермиона Ученики на улицу не то что вышли, выбежали. Кто-то нагло прорывался вперёд, беспардонно распихивая младшекурсников локтями, лишь бы скорее выйти на школьный двор и увидеть всё первым, занять место поближе, а один ретивый когтевранец даже чуть не сбил с ног профессора Стебель, за что получил суровый взгляд и обещание оставить после уроков пересаживать мандрагоры. — Молодёжь! Не позорьте школу! — над пёстрой толпой хогвартских детей прозвенел волевой голос МакГонагалл, и показалось, что даже гудящие от ветра сосны замерли, прервав качание вековых стволов. Гермиона поправила шарф, стараясь дышать ровно, хотя внутри у неё всё трепетало сладко и одновременно тревожно, мешаясь в приятном предвкушении. Дурмстранг и Шарбатон. Она, разумеется, читала о них: три книги истории школ и две статьи из «Трансфигурации сегодня», но увидеть воочию северных воинов и изящных французских чародеек — совсем, совсем другое. Первым появился Дурмстранг. Из-за горизонта, со стороны Чёрного озера, когда ещё запоздалые слизеринцы подтягивались с подземелий и пренебрежительно лениво подходили к толпе, донёсся низкий, утробный гул. Вода всколыхнулась, и из глубины, рассекая серую гладь, начал подниматься корабль. Он вынырнул не из тумана, а из самой воды, будто веками спал на морском дне и только теперь проснулся. Высокий, хищный силуэт с резными бортами, на которых поблёскивали то ли руны, то ли застарелые царапины от когтей. Выше колыхались паруса. Серые, цвета пасмурного неба, они надувались ветром, и тот, казалось, дул только для них: глухо, угрожающе. Гермиона поёжилась. От корабля веяло не красотой, а суровой, почти арктической силой. Когда дорожка с грохотом опустилась на берег, первым по ней сошёл высокий, мрачный мужчина с седым ёжиком волос и тяжёлой шубой на широких плечах. Игорь Каркаров. За ним, совершенно ровно, шла цепочка юношей в тёмно-красных мундирах и меховых накидках. Слаженно, отточено, как военный отряд, и даже их дыхание в студёном воздухе казалось синхронным, вторя ритму их стучащих по земле посохов. Впереди процессии, совсем рядом с мрачным наставником, шел Виктор Крам. Его Гермиона узнала сразу, хотя виду не подала, в отличие от половины факультета, который возбуждённо зашептался. — О, Мерлин, это Крам! — взвизгнул Рон прямо ей на ухо. — Можно подумать, ты не знал, что он учится в Дурмстранге, — сухо отозвалась Гермиона, но её никто не слушал. Ну конечно. Дурмстранговцы выстроились у кромки воды, быстро поклонившись, и Каркаров коротко кивнул Дамблдору. — Летят! Летят! — голос Лаванды Браун, кричащий, писклявый, огласил медленно замолкающую толпу. Гермиона поморщилась. Француженки прибыли с неба. Если точнее, то с западного ветра, который принёс запах лаванды, свежей выпечки и чего-то неуловимо тёплого, совсем не осеннего. Огромная карета, запряжённая дюжиной златогривых белых коней, описала над озером плавную дугу и опустилась на землю с такой грацией, что даже камни под колёсами ни разу не скрипнули. Дверцу кареты почтительно отворили, и первой вышла женщина. Никто иная, как мадам Максим. Гермиона читала о полувеликанах, пыталась примерить их образ к Рубеусу, но одно дело читать сухие сведения, и совсем другое — видеть собственными глазами. Директриса Шарбатона была огромна. Не просто высока, нет, высоким считался Седрик Диггори, например, или те же близнецы. Она была именно величественна, как горная вершина. За ней ступали ученицы в шёлковых голубых платьях и тонких, невесомых накидках поверх аккуратных плеч, и холодный октябрьский ветер, казалось, обходил их стороной. Красавица, шедшая первой, и исполняющая несколько гимнастических трюков, была настолько ослепительна, что несколько мальчишек из Когтеврана замерли с открытыми ртами, а один пуффендуец издал сдавленный звук, который Гермиона предпочла не комментировать. Вейлa, конечно. Их танец был лёгким, кружащимся, кружевным и воздушным, словно двигались бабочки, а не девушки. Он вышел совсем в противовес грубым приемам и грозным посохам Дурмстранга, напротив которого они выстроились после. Ни один локон не выбился из-под голубых шляпок. Дамблдор уже выступил вперёд, раскинув руки в приветственном жесте. Его длинная фиолетовая мантия колыхалась на ветру вместе с бородой непрерывными волнами, а лицо, как всегда, было безмятежно. Он открыл было рот, чтобы произнести торжественное слово, но со стороны Запретного леса резко взметнулись птицы. Их было много. Десятки, сотни чёрных точек, которые тучей взвились над кронами, закружили с тревожным граем, и этот звук заставил насторожиться всех разом. Хагрид, стоявший у кромки поля, напрягся первым. Его огромная ладонь легла на загривок Клыка. Пёс не лаял, а низко, утробно рычал, прижимая уши к голове, а шерсть на его холке пугающе стояла дыбом. Лесничий попытался успокоить его, усадить, пойти проверить территорию. И не успел. Земля дрогнула. Сначала едва заметно, будто далёкое землетрясение. Потом сильнее. Кто-то из младшекурсников вскрикнул. Фред, стоявший впереди, в попытках унять панику младших курсов, успел слишком громко и неприлично пошутить, что это мадам Максим всего лишь оступилась, но толпа уже подалась назад, к стенам замка, оставляя перед собой широкое пустое пространство. Из леса вышла изба. Добротная, сколоченная из матёрой, потемневшей древесины, украшенная обережными символами, что мелко искрились магией, и кое-где припорошенная мхом разных цветов. Она шагала на длинных, узловатых лапах, обтянутых чем-то, смутно напоминающим дублёную кожу, и провалы её светящихся окон оглядывали собравшихся с мрачноватым любопытством. Изба перешагнула через домик Хагрида, едва не задев лапой завывающего и бросившегося ей под ноги Клыка, и остановилась точно в центре свободного пространства. Когти с хрустом вошли в мерзлую землю. Крыша дрогнула, с неё посыпалась труха, и на мгновение показалось, что строение тяжело вздохнуло, словно путник после долгой дороги. Шептаться продолжили только самые смелые, но и те замолчали, когда дверь хлопнула, и на землю сразу спрыгнула женщина. Приземлилась она по-кошачьи, хищно, метнув ткани платья и тёмный мех вверх. От неё незримо повеяло чем-то запредельно волшебным. Мокрой листвой, хвоей, полынью и временем. Симус Финниган, оказавшийся в первых рядах, потом клялся, что женщина глянула на него и зрачки её жёлтых глаз вытянулись в подобие совиных, а в седых волосах, кроме сушёных ягод и мелких бусин, виднелись ещё и настоящие птичьи косточки. Ему, конечно, не поверили. — Подчевать будете, ай нет? — крикнула она на всю округу зычным, рокочущим голосом. Слова она выговаривала нараспев, растягивая гласные и смягчая согласные там, где их следовало бы произносить твёрдо. От избушки не сделала ни шагу. Из толпы педагогов выступил Дамблдор. Лицо его было, как всегда, безмятежно, но в уголках глаз, скрытых полумесяцами очков, Гермиона заметила что-то напряжённое. Он не ожидал этого прибытия. Минерва одарила его обеспокоенным взглядом; её строгое лицо выражало глубокую, почти воинственную озабоченность. — Ядвига Маревна, — твёрдо произнёс Дамблдор и прокашлялся. — При всём уважении, вынужден напомнить, что в Турнире Трёх Волшебников принимают участие… — Батюшки, Альбус! — она всплеснула руками, и на секунду послышалось, будто по округе прошёлся звон от удара металла о металл, от множества колец на её длинных пальцах. Но физически это было невозможно, и Гермиона озадаченно качнула головой, — Опять ты за старое! Хочешь сказать, девки мои зря готовились? Чай, не первый год друг друга знаем, а ты всё с церемониями… Она явно тянула время, роясь в складках платья и не давая директору вставить ни слова. Её речь была странной; уху Гермионы, привыкшему к выверенным учебникам, в этих ломаных фразах звучало что-то грамматически неправильное, а может, просто очень древнее. — Вынужден… — попытался он снова. — Вынужден, вынужден! — передразнила она беззлобно и наконец извлекла на свет свиток пергамента. — Зачитываю с приказа от Мирового магического сообщества. — Ядвига показательно развернула папирус и, откашлявшись, начала: — Турнир 1994 года возвращается к правилам 1894. — Тут же оторвалась от чтения и хитро оглядела толпу: — А ну, умники да умницы, кто скажет, что тамо-ка было, сто годов назад? Повисла пауза. Гермиона, разумеется, знала. Рука дёрнулась сама собой, раньше, чем она успела себя остановить. — В тысяча восемьсот девяносто пятом году Турнир Трёх Волшебников проходил по расширенным правилам! Тогда участвовать могло неограниченное количество школ, а не три! — В самое спелое яблочко! — похвалила она, и жёлтые глаза блеснули, метнулись к Дамблдору, а Гермиона невольно расправила плечи. — Уважила. Гляди-ка, Альбус, а у вас тут детвора смышлёная. Ну, дале глаголю. Она свернула свиток. — Так ведомо мне, и заявка нами летом принята была, что четвёртою школою мы будем. По дюжине учеников прибывает, как и договаривались. Вéрно, Игорь Карыч? — она обернулась к мрачному Каркарову, и тот, помедлив, нахмурил брови от панибратского обращения, но всё же коротко кивнул. — Утож. И, не дав никому опомниться, вскинула руку и крикнула куда-то вверх, в сторону избушки: — Тихомирыч! Валяй нашу! На крыльце избы, которое, оказывается, всё это время было занято, сидел маленький, сморщенный старичок с длинной седой бородой. Он был похож на домовика, но крупнее и чище, а в руках держал странный инструмент. Нечто среднее между гуслями и волынкой, с длинным резным грифом и струнами, мерцавшими неживым светом. Парвати Патил потом назовёт это «бандурой» и будет недалека от истины. Старичок пробежался пальцами по струнам, и над притихшей площадью разнеслось горловое, вибрирующее пение без слов, но полное такого древнего, глубинного ритма, что даже земля под ногами, казалось, начала отзываться. Это была не музыка — это был звук. Звук земли и корней, идущих вглубь. Звук каждого дерева, каждой птицы, взлетевший ввысь. Каждого притаившегося зверя, каждой испуганной букашки. Звук природы. Из избушки начали сыпаться девушки. Одна за другой, едва не путаясь в подоле юбок. И только теперь Ядвига нырнула в тень, уступая место воспитанницам. Они были пугающе разными и одинаковыми одновременно. С распущенными волосами, босые, в длинных белых сарафанах. И всё же каждая была неповторима. Одна ниже всех, другая выше, две удивительно похожие, а у одной, кажется, не хватало пары пальцев на руке. Они закружились. Одна тут же припала к земле, погружая веснушчатые ладони в сырую почву, а ещё две девушки закружились вокруг неё. Природа подхватила ритм. Из трещин в дёрне, из голой, холодной земли потянулись вверх зелёные ростки, повинуясь воле волшебницы. Трава, мох, крошечные полевые цветы расцветали прямо из ничего, и воздух наполнился влажным, живым запахом весны посреди октября. Шармбатонки застыли, на кукольных личиках застыло удивление. Следующая незнакомка не шла. Плыла. Её тело текло, как вода, каждое движение переходило в следующее без единого разрыва. Она подняла изящные руки, и с ладоней сорвались серебристые капли, не то вода, не то лунный свет, которые закружились в воздухе, оставляя за собой мерцающий, влажный след. К ней присоединилась другая девушка: с копной огненно-рыжих кудрей, которые моментами, казалось, становились красными от пламени. Крошечные язычки огня плясали на её пальцах, на ладонях, взаправда на кончиках волос. Она не горела, но была огнём. И вода с пламенем встретились в воздухе. Вместо того чтобы погасить друг друга, они закружились в едином, немыслимом танце: серебристые капли и золотые искры, переплетаясь, рисовали в воздухе спирали, и от них исходил то жар, то прохлада. К ним присоединились ещё две незнакомки, и танец изменился, став почти обрядовым, напоминая то ли народную пляску, то ли хоровод. Изменился даже гул природы, сделался древним. Что-то просыпалось такое, что даже Дамблдор, стоявший поодаль, перестал улыбаться и смотрел на кружащийся ритуал с цепким, напряжённым вниманием, будто выжидая. Движения девушек были такими плавными, такими завораживающими, что Гермиона с трудом отвела взгляд и оглядела замершую толпу. Рон Уизли выглядел так, будто забыл собственное имя, а Гарри будто и не собирался его вспоминать. Даже профессор МакГонагалл, суровая и подтянутая, покачивалась в такт, чуть прикрыв веки в блаженстве. А потом в танце зазвенела сталь. Четыре фигуры, одетые в суровые тёмно-серые камзолы, выплыли вперёд, и в их руках блеснули мечи. Настоящие, не бутафорские, с острым лезвием и резными рукоятками. Сталь засвистела в воздухе, рассекая туман от водяных брызг и дым от огненных искр. Клинки встречались с лязгом, высекая снопы света, и девушки двигались так быстро, что глаз не успевал следить за их движениями. Но самым удивительным было то, что бой не прерывал общего танца. Выпад, и природа уступает стали. Контратака, и сталь отступает перед водой. Огонь обвивал мечи, мох оплетал лезвия, и всё это под горловое пение, которое становилось то громче, то стихало, чтобы взорваться новым неистовым ритмом. Когда танец достиг пика, когда огонь, вода, земля, сталь, природа и ветер сплелись в немыслимо красивый узел, старичок ударил по струнам в последний раз. Девушки синхронно замерли. Двенадцать фигур в белых платьях, разгорячённые, с блестящими глазами и розовыми щеками, стояли в кругу цветов и трав, выросших из ниоткуда, и пар поднимался от их плеч в холодный воздух. Они выглядели довольными произведённым эффектом, и, пожалуй, имели на это полное право. Над площадью повисла звенящая тишина. А потом изба оглушительно зевнула. Ставни хлопнули, дверь затворилась сама собой, благо, дедок успел спрыгнуть с крыльца за мгновение до этого и стоял теперь, прижимая инструмент к груди, не напуганный, а скорее привычно ворчливый. Изба присела пониже, поджав под себя лапы, как огромная, уставшая наседка, выходившая выводок цыплят. Клык залаял было снова, но из одного окна в него запустили яблоком, и пёс осёкся, спрятавшись за ногу Хагрида. Двигаясь к девушкам, Ядвига успела шепнуть лесничему, кивнув на избу: «Ивку расположить будьте добры». И появилась в середине полукруга, наслаждаясь вниманием. — Колдовстворец рад встрече! Первыми отошли дурмстранговцы, гулко захлопав и заголосив: — Там Лена! — самая высокая из девушек повернулась в сторону мужчин, слабо улыбаясь и ответно маша рукой в чёрной перчатке. — И Веська, кажется, да? Хмарь! — ещё одна девушка, стоявшая после представления рядом с Ягой, обернулась и только кивнула. — Дива? Я думал, её исключили, после того как… — подробность, к сожалению Гермионы, растворилась в шуме хлопков Шарбатона и Хогвартса, крики которых ничуть не уступали дурмстранговским. Гермиона хлопала статично, и первой мыслью билось в ней: как они сражаются без палочек? Или где они их прячут? Какие заклинания используют? — Они круты! — восторженно лепетал Рон. — Турнир будет интересным… — выдохнул Гарри, и Гермиона кивнула, молчаливо соглашаясь.