Сара Райдер и звёздный берег

      Я проснулась от собственного неудобства.       Не от звука. Не от тревоги. Просто в какой-то момент моё тело наконец решило, что диван в медотсеке — это всё-таки не кровать, как бы сильно я ни старалась доказать обратное.       Шея затекла. Правая нога почти онемела от того, как я её под себя подвернула. Тонкое одеяло сползло на пол ещё ночью, и кожа на руках успела остыть. На секунду я лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, где вообще нахожусь, а потом всё вернулось разом — слишком быстро, слишком ясно.       Воелд.       «Буря».       Кочевник.       Лёд.       Сара.       Я открыла глаза и сразу повернула голову к койке.       Она была там.       Под белым светом, под термопокрывалом, с прозрачной маской на лице, с пластырем у шеи, слишком неподвижная для Сары Райдер, но всё-таки живая. По крайней мере, пока зелёная линия на мониторе упрямо шла вверх и вниз, а пластик маски запотевал на каждом слабом выдохе.       Я села на диване слишком резко, и мир на секунду качнулся.       На мне была моя же одежда, но такая, в какой я позволяла себе существовать только тогда, когда плевать хотела на устав и чужие мнения: свободный мягкий топ с широким вырезом, сползший ночью с одного плеча, и тонкие короткие шорты из очень лёгкой ткани, которые вообще больше напоминали честное признание в том, что я собиралась спать, а не жить дальше среди людей. Одежда не сковывала движений, не тянула, не давила. Я могла соскочить с дивана в одну секунду, закинуть ногу на стул, свернуться клубком на полу, нырнуть под консоль или дотянуться до любой панели. И сейчас мне это было важнее любого приличия.       Я потёрла лицо ладонями и снова посмотрела на Сару.       Чуть приоткрытые губы под маской.       Слишком бледная кожа.       Пальцы поверх покрывала — уже не ледяные, но всё ещё не её обычные пальцы, не живые в том смысле, в каком я привыкла их помнить.       Горло сжалось.       Я встала раньше, чем позволила этому чувству получить имя.       Потому что если я хотя бы на минуту признаю, как сильно боюсь её потерять, мне конец.       Я подошла к койке.       Тихо. Почти на цыпочках, хотя это было глупо — Сара всё равно ничего не слышала.       Медотсек пах нагретым пластиком, стерильностью и лекарствами. Слишком чисто. Слишком бело. Слишком похоже на то место, где людей либо вытаскивают обратно, либо теряют окончательно.       Я остановилась рядом и посмотрела на неё сверху вниз.       У правой скулы ещё оставался след удара. У основания шеи, чуть ниже линии челюсти, белел пластырь над областью импланта. Одна рука лежала поверх покрывала, и я задержала взгляд на её пальцах дольше, чем следовало. Они уже не были тем страшным мёртвенно-белым ужасом, какими я увидела их в первый момент после извлечения из Кочевника. Но и живыми я бы их пока не назвала. Слишком тихие.       Слишком чужие.       Я протянула руку — и остановилась в нескольких сантиметрах от её кисти.       Нет.       Не сейчас.       Если я сейчас просто сяду рядом и начну ждать, я сойду с ума быстрее, чем Лекси успеет меня выгнать отсюда за нарушение санитарного протокола, психической устойчивости и просто здравого смысла.       Я не умела ждать в тишине. Никогда не умела.       Я умела двигаться.       Искать.       Копать.       Разбирать штуки по винтам и собирать обратно лучше, чем было.       Если я пока не могу вернуть Сару прикосновением, значит попробую вернуть её пониманием.       Я наклонилась чуть ближе и всё-таки коснулась кончиками пальцев края покрывала у её плеча.       — Не смей умирать, пока я не выяснила, что именно мне ломать в ответ, — пробормотала я. — Вообще не смей умирать.       Звучало почти как шутка.       Почти.       Я развернулась раньше, чем собственный голос успел меня выдать.       В умывальной зоне медотсека лампы были ещё ярче. Я включила воду, быстро умылась, провела ладонями по гладкой коже головы и по гребням, приглаживая их назад. На висках всё ещё тянуло после сна на неудобном диване. В отражении тёмной панели на меня смотрела совершенно нормальная Пиби: чуть помятая, невыспавшаяся, в свободном топе, который мягко облегал грудь и никак не скрывал, что я вообще-то женщина, а не аварийный набор отвёрток с характером.       Я дёрнула ткань на бедре, поправляя шорты, и фыркнула своему отражению.       — Ну да. Выглядишь так, будто отлично контролируешь ситуацию.       Ничего я не контролировала.       Но могла хотя бы сделать вид.       Я схватила со стола холодную чашку с чем-то, что вчера было кофе, отпила, скривилась и всё равно допила ещё глоток. Потом сгребла два планшета, кабель, аварийный модуль расшифровки и ушла в соседний техблок, который Лекси милостиво не выгнала из моего распоряжения только потому, что сама понимала: лучше я буду ковырять железо, чем рваться на части у койки Сары.       Техблок встретил меня полутьмой, светом консолей и тем божественным ощущением, когда вокруг есть экраны, данные и вещи, которые можно заставить отвечать.       Вот. Уже лучше.       Я закинула одну ногу на стул, села боком, поджав вторую под себя, развернула голопанель и подцепила к ней все доступные остатки: логи «Бури», телеметрию Кочевника, костюм, остатки сигнала СЭМа, всё, что мы успели снять с аварийных буферов до того, как большая часть системы окончательно умерла.       Мне нужно было объяснение.       Не потому, что Нексусу нужен отчёт.       Плевать мне на Нексус.       Мне нужна была логика. Причина. Узел, который можно разрубить, выжечь, пересобрать. Что-то, что не звучит как: она чуть не умерла, и ты ничего не могла с этим сделать.       Потому что это я слышать не собиралась.       Первый час был сплошным белым шумом.       В буквальном смысле.       Рваные пакеты данных, провалы, помехи, ошибки доступа, распавшиеся куски командной цепочки, бессмысленные скачки сигнатур. Будто я не разбирала катастрофу, а пыталась руками собрать разбившуюся бурю из стеклянной пыли.       — Ну давай, — пробормотала я, нависая над консолью. — Ты не можешь быть таким тупым хаосом. Никто из вас не может. Даже когда вы умираете.       Я увеличила один участок, потом другой. Сопоставила временные слои. Убрала лишние сигнатуры. Вернула их обратно. Подняла внешний фон. Урезала его. Снова подняла.       И постепенно начала чувствовать то самое знакомое раздражение, которое всегда появлялось у меня за секунду до настоящего прорыва.       Шум был слишком равномерным, чтобы быть случайным.       Помеха вела себя не как разрушающийся сигнал. В ней была повторяемость. Не грубая, не тупая, а почти незаметная, как если бы кто-то специально засовывал в белый шум крошечные косточки смысла, зная, что обычный разбор сочтёт их просто мусором.       — Ах ты… — выдохнула я.       Я сняла внешний слой данных с сигнатуры управления и вывела только поведение на границе доступа.       Вот оно.       Не просто ломающее воздействие. Не просто перегрузка. Что-то терпеливое, настойчивое, холодное шло сквозь помеху в поиске двери. Не сбивало. Не било лбом в стену. Искало проход.       Не в корабль даже.       Дальше.       Глубже.       Я почувствовала, как по позвоночнику медленно проходит очень неприятный холод.       — Нет, — сказала я тихо. — Нет, только не так.       Но данные уже складывались сами.       Я переключилась на связку с имплантным контуром Сары.       И вот тут мир перестал быть просто плохим.       Я сначала даже не поверила цифрам. Вывела их ещё раз. Потом ещё. Потом прогнала через компенсацию и контрольные фильтры. Потом открыла в голом виде, без красивой упаковки, без интерпретаторов, без сглаживания.       И у меня внутри что-то очень быстро, очень тихо оборвалось.       Пики излучения были чудовищными.       Не «высокими». Не «нештатными». Чудовищными.       Короткие, но зверские всплески. Проходы напряжения, которые вообще не должны были касаться живой нервной ткани. Перегрузка по контуру, как будто кто-то вбивал энергию прямо в связку между имплантом и телом, не спрашивая, выдержит ли это хоть что-нибудь живое. Локальные провалы компенсации. Невозможные скачки по интерфейсу СЭМ — Сара. Снова излучение. Снова напряжение. Снова попытка продавить канал шире, чем он вообще был рассчитан существовать.       Я перестала дышать нормально.       Передо мной были не просто цифры. Я слишком хорошо понимала, что именно они значат.       Это значило боль.       Не абстрактную. Не «ой, перегрузка».       Настоящую.       Электрическую. Проходящую через ткани, через нервные волокна, через виски, затылок, шею, всё, что было связано с имплантом. Это значило, что Сара, возможно, не просто теряла контроль — через неё буквально прогоняли чудовищную нагрузку. Использовали как проводник. Как переход. Как чужую, живую часть своей схемы.       Меня затошнило.       Я резко оттолкнулась от консоли, встала, прошлась по тесному техблоку, потом вернулась обратно. Пальцы дрожали, и я ненавидела это почти так же сильно, как сами данные.       — Тварь, — выдохнула я. — Тварь. Тварь.       Я говорила это не системе. Не узлу. Не Воелду.       Я говорила это самой мысли о том, что кто-то вообще имел доступ к Саре вот так.       Не просто в её корабль.       Не просто в её миссию.       В неё.       В голову.       В боль.       В реакцию.       В память.       Я смотрела на пики напряжения и видела уже не графики.       Я видела, как её тело под этим корчилось бы, если бы у него было время корчиться. Видела, как могло темнеть в глазах. Как могло ломать мышцы шеи, как могло жечь внутри черепа, как могло выжигать границы между «я думаю» и «во мне думают».       И меня в этот момент накрыл настоящий, почти животный ужас от понимания, какому насилию подверглась та, кого я так люблю.       Вот.       Вот оно.       Слово, которое я избегала последние часы, как проклятый разгерметизированный отсек.       Люблю.       Потому что уже невозможно было врать себе, что это просто привязанность, просто искра, просто интерес к очередной яркой девочке-человеку, которая почему-то не бесит так быстро, как все остальные.       Нет.       Сара стала слишком важной.       Слишком нужной.       Слишком опасной для моего спокойствия.       И теперь я сидела перед цифрами, которые говорили: её едва не сломали изнутри.       Я закрыла лицо ладонями на пару секунд.       Потом снова открыла данные.       Потому что если я сейчас остановлюсь, я развалюсь окончательно.       Кочевник был единственным местом в этом аду, которое не вызвало во мне желания разбить консоль лбом.       Я открыла его внутренний журнал почти с нежностью.       Ну давай, маленький умный зверёк. Покажи, как ты её держал.       И он показал.       Перераспределение тепла.       Лихорадочная экономия питания.       Аварийный цикл среды.       Попытки сохранять герметичный карман.       Удержание жизненных показателей на остатках ресурсов, которые он уже вообще-то должен был потерять раньше.       Я смотрела на эти данные и чувствовала нечто странное, почти болезненно тёплое.       Гордость.       Не за себя даже. Не в чистом виде. За то, что всё то, что я когда-то наворачивала, улучшала, переделывала, спорила с этим, настраивала «на всякий случай» — всё это действительно держало Сару живой.       Пусть едва.       Пусть на грани.       Но держало.       Я вдруг очень ясно вспомнила, как возилась с его внутренним распределением тепла, ругалась с заводскими лимитами, смеялась, доказывая, что стандартная сборка — это для трусов и людей без фантазии. И сейчас каждая моя прежняя блажь вдруг оказалась не блажью, а способом, которым я — ещё до того, как до конца это поняла — уже любила её руками.       И от этого стало только хуже.       Потому что следующей мыслью было: этого едва хватило.       Кочевник тянул её как мог.       Я тянула её как могла.       И всё равно ещё немного — и ничего бы уже не осталось.       Я стиснула зубы, заставляя себя не уходить в эту мысль слишком глубоко.       Потом заметила ещё один привязанный к временной шкале контейнер данных.       Личный лог.       Сары.       Я замерла.       Я включила его не сразу.       Сначала просто смотрела на метку, как будто она могла исчезнуть, если дышать слишком громко.       Потом всё-таки нажала.       Белый шум.       Статика.       Плеск воды.       Далёкий скрежет.       И её голос.       Грубее обычного. Сорванный. Слишком тихий. Но её.       У меня от этого звука мгновенно стянуло всё внутри.       «…Кочевник заблокирован. Я внутри… тепло падает… если кто-то найдёт маяк…»       Шум.       Тяжёлый вдох.       «…Это не лог. Уже нет…»       Я не села — я сползла на край стула почти бессознательно, потому что ноги вдруг решили, что больше не обязаны держать меня в вертикальном положении.       Сара говорила дальше. Сбивалась. Пыталась шутить. Просила СЭМа не молчать. Я слышала воду за её голосом. Слышала усталость. Слышала, как она держится не потому, что ей не страшно, а потому что у неё просто нет другого выбора.       И самое страшное было не в слабости.       А в одиночестве.       Она была там одна.       Одна в перевёрнутом Кочевнике, в воде, в холоде, с этой проклятой дрянью в голове — и всё равно оставалась собой.       У меня дрожали пальцы.       Я даже не сразу заметила, что плачу.       Слёзы просто пошли — быстро, зло, непрошено, будто тело решило за меня, что хватит уже делать вид, будто это всё «просто рабочая ситуация».       «…я не хочу умирать здесь одна…»       Эта фраза ударила так, что у меня перехватило дыхание.       Я сорвала запись на паузу.       Слишком поздно.       Потому что я уже слышала достаточно.       Этого хватило, чтобы страх наконец прорвался наружу в чистом виде.       Не интеллектуальный. Не технический. Не удобный.       Паника.       Я соскользнула со стула на пол и сидела там, прислонившись плечом к консоли, пытаясь дышать ровно и не очень успешно. Лицо было мокрым, нос заложило, пальцы дрожали. Меня трясло так, будто весь тот холод, который я сдерживала с момента Воелда, наконец нашёл щель и вошёл внутрь.       Потому что это звучало как последние слова.       Как будто я слушаю то, что могла бы не успеть услышать никогда. Как будто это был её прощальный голос, её последнее «я ещё здесь», и если бы лёд успел чуть раньше, если бы Кочевник сдался чуть раньше, если бы мы промахнулись на несколько минут —       Нет.       Нет.       Я прижала ладонь ко рту и зажмурилась.       — Нет, — прошептала я сквозь слёзы. — Нет. Нет. Нет.       Я не знаю, сколько так просидела.       Может, минуту. Может, пять.       Потом вслепую вытерла лицо ладонью, глубоко вдохнула, резко, почти зло, встала и снова включила данные.       Потому что плакать — это честно, но недостаточно.       Мне нужно было сделать из этого что-то полезное. Иначе эти слёзы вообще ничего не стоили.       Лекси я нашла у промежуточной диагностической стойки между медотсеком и лабораторией.       Она даже не подняла голову сразу, когда я вошла. Только дочитала что-то на экране, нажала пару команд и уже потом посмотрела на меня. Внимательно. Слишком внимательно.       Ну да. Лицо у меня, видимо, всё ещё было то ещё.       — Ты либо не спала, либо рыдала, — сказала она. — Либо всё сразу.       — Всё сразу, — ответила я. — Но у меня есть данные.       Это сработало. Лекси сразу собралась в профессиональную жёсткость.       — Говори.       Я кинула ей пакет на консоль и вывела поверх главное.       — Старый имплант нельзя оставлять, — сказала я. — Вообще. Ни при каких красивых вариантах. Через него шёл не только захват. Через него по ней прогнали такие пики напряжения и излучения, что я не уверена, как она вообще осталась живой. Посмотри вот сюда… и сюда. И вот это место. Это уже не «сломан». Это скомпрометированный контур.       Лекси молчала дольше, чем мне хотелось.       Смотрела данные. Прогоняла. Сверяла.       Потом медленно выдохнула.       — Чёрт.       Это было почти торжеством. Лекси не тратила такие слова зря.       — Я права, — сказала я.       — Ты права в том, что оставлять старую архитектуру будет безумием. — Она всё ещё смотрела в экран. — Но сначала я должна удержать её живой. Новый имплант — это тебе не замена фильтра в вентиляции, Пиби.       — Я знаю.       — Нет, ты знаешь это технически. А я сейчас говорю медицински. Она всё ещё нестабильна. Любая крупная интервенция — риск.       Я стиснула зубы.       — Тогда стабилизируй её быстрее.       Лекси вскинула взгляд.       — Не разговаривай со мной так, будто я тут не тем занимаюсь.       Я выдохнула. Медленно. Почти через боль.       — Прости.       Она помолчала секунду и кивнула.       — Но да, — сказала она уже тише. — Если это всё подтвердится окончательно, ты права. Старому импланту доверять нельзя. Даже если она проснётся. Даже если память сохранится лучше, чем мы боимся.       Вот оно.       Сказано вслух.       Новый имплант из «ужасной мысли» превращался в необходимость.       Я почувствовала, как внутри, под всей паникой и слезами, появляется что-то похожее на цель. Твёрдое. Узкое. Очень живое.       Хорошо.       С этим уже можно работать.       Когда я вернулась к Саре, в медотсеке было почти тихо.       Только монитор, кислород и этот белый свет, от которого мне всё ещё хотелось бить кулаком по стене.       Она лежала так же. Почти.       Но теперь я видела её иначе.       Не просто бледную.       Не просто без сознания.       А как тело, через которое прошёл ад.       Через её шею.       Через голову.       Через имплант.       Через всё то, что должно было быть её внутренней, защищённой территорией.       Я подошла ближе, села на край стула и долго смотрела на неё, не говоря ни слова.       Потом всё-таки взяла её руку.       Осторожно. Очень.       Пальцы были прохладными, но не чужими. Уже нет. Подушечки чуть мягче, чем ночью. Суставы ещё упрямо жёсткие. Живая рука. Просто пока не вернувшаяся до конца.       Я провела большим пальцем по её костяшкам.       — Ну и как ты вообще это умудрилась? — спросила я тихо.       Глупый вопрос.       Очень в моём стиле.       От него сразу защипало глаза снова.       Я посмотрела на пластырь у её шеи.       На место, где эта дрянь вошла глубже, чем вообще кто-либо имел право.       И голос у меня стал совсем другим.       — Я видела данные, — прошептала я. — Всё. И я… — Я сглотнула. — Сара, у меня просто нет слов. Это было чудовищно.       Слёзы снова подступили, но теперь я уже не позволила им разнести меня полностью. Только голос сорвался.       — Ты не должна была проходить через это одна. Через лёд, через боль, через эту дрянь у тебя в голове… вообще через всё это.       Я наклонилась ближе и прижала её пальцы к своей щеке.       Кожа ещё хранила прохладу, но под ней уже было тепло. Слабое. Упрямое. Настоящее.       — Слушай меня, — сказала я уже твёрже. — Я не позволю оставить это так. Не позволю, чтобы в тебе остался хоть один след этой мрази, если смогу что-то с этим сделать. Я найду способ. Я соберу тебе новый контур, новую систему, новое всё, если понадобится. И ты ещё будешь злиться на меня за то, как долго это займёт.       Я коротко, нервно усмехнулась и тут же шмыгнула носом.       — И да, ты мне очень должна за этот лог. Очень. Потому что это был отвратительный опыт, и я официально ненавижу твою способность звучать так, будто даже конец света не отменяет твоё упрямство.       Она, конечно, не ответила.       Но её рука оставалась у меня в ладони.       И этого пока хватало.       Я наклонилась ещё ниже, коснулась губами её пальцев и закрыла глаза.       — Только не уходи, ладно? — прошептала я уже совсем без защиты. — Потому что… потому что ты стала для меня чем-то очень плохим в смысле выживания. Очень. И я вообще не собираюсь с этим расставаться. Тебе так просто от меня не отделаться, слышишь?       Маска мягко запотела на выдохе.       Монитор ровно мигнул зелёным.       Я открыла глаза, села обратно и не отпустила её руку.       Хорошо.       Пусть пока так.       Пусть я не могу просто ждать.       Пусть мне нужно лезть в схемы, цифры, излучение, импланты и чужую мразь подо льдом, чтобы не сойти с ума.       Пусть.       Но теперь у меня была цель.       Не просто удержать её.       Не просто дождаться.       А вытащить эту дрянь из неё совсем.       И собрать Сару заново — так, чтобы никто и ничто больше не имело права войти в неё вот так.