Боевой континент: наследие мёртвых душ

Бран вернулся в деревню, когда солнце уже полностью поднялось над горизонтом, заливая мир золотистым, тёплым светом, который так не вязался с тем, что он пережил этой ночью. Ноги несли его сами, но в голове царил странный, звенящий сумбур — смесь усталости, облегчения, страха и какого-то нового, незнакомого чувства, которое он не мог назвать. Это чувство было похоже на тепло, разлитое по венам, на лёгкость, с которой двигалось тело, на странную уверенность, что всё будет хорошо, даже когда вокруг рушится мир. Он вошёл во двор и сразу увидел Лиру. Она стояла на крыльце, вцепившись руками в косяк двери, и смотрела на него с таким выражением, от которого у Брана сжалось сердце. В этом взгляде было всё: страх, облегчение, надежда, отчаяние, любовь. Та самая любовь, которую он теперь чувствовал не просто как наблюдатель, а как часть себя — благодаря серому кольцу, благодаря Хельгу, благодаря той связи, что возникла между ними этой ночью. — Бран! — крикнула Лира и бросилась к нему. Она схватила его за плечи, прижала к себе, и он почувствовал, как её тело дрожит от беззвучных рыданий. — Где ты был?! Я обыскалась! Я думала… я думала, ты тоже… как Хельг… — Я в порядке, мама, — сказал Бран, и эти слова вырвались сами собой, без усилия, без фальши. Потому что в этот момент, прижимаясь к этой женщине, чувствуя её тепло и страх, он действительно чувствовал себя её сыном. — Я просто ходил… попрощаться. Лира отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами. В них мелькнуло понимание — не полное, но достаточное, чтобы принять. — Ты был на могиле? — спросила она тихо. Бран кивнул. — Всю ночь? — Всю ночь, — соврал он, но эта ложь была во благо. Не рассказывать же ей о духах, о кольцах, о мёртвых, которые шепчут в его голове. Не сейчас. Может быть, даже никогда. Лира вздохнула, вытерла слёзы и взяла его за руку. — Пойдём в дом. Ты, наверное, замёрз и проголодался. Я согрею воду, умоешься. А потом позавтракаем. Бран позволил увести себя. Внутри дома было тепло, пахло хлебом и травами. Он сел на лавку у стола и смотрел, как Лира хлопочет у печи, раздувая угли, ставя воду, нарезая хлеб. В её движениях была такая привычная, успокаивающая размеренность, что Бран вдруг почувствовал, как веки тяжелеют. Сон навалился внезапно, как мешок с песком, и он даже не заметил, как провалился в темноту, уронив голову на руки. Проснулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо. — Бран, — голос Лиры звучал встревоженно. — Бран, проснись. Ты кричал во сне. Он открыл глаза. В комнате было темно — вечер. За окном сгущались сумерки, и только слабый свет масляной лампы освещал лицо Лиры, бледное, испуганное. — Кричал? — переспросил Бран, пытаясь вспомнить сон. Но воспоминания ускользали, оставляя после себя только смутную тревогу и ощущение, что во сне он был не один. — Да, — Лира присела рядом, погладила его по голове. — Кричал на каком-то чужом языке. Я не поняла ни слова. Тебе приснился кошмар? — Наверное, — Бран потёр лицо ладонями. — Я не помню. — Это после того, как ты увидел… после того, как Хельг… — Лира замолчала, не в силах произнести это вслух. — Наверное, — повторил Бран. Он посмотрел на свои руки. Обычные детские руки. Но внутри, в духовном море, серое кольцо пульсировало чуть быстрее обычного. Словно тоже видело сны. Словно тоже помнило что-то, чего не помнил Бран. — Иди умойся, — сказала Лира, вставая. — Я разогрею ужин. Тебе нужно поесть. Бран кивнул, поднялся и вышел во двор. У колодца он зачерпнул воды, плеснул в лицо. Холод отрезвил, прогнал остатки сна. Он стоял, смотрел на своё отражение в тёмной воде колодца — и вдруг услышал. Шёпот. Тихий, едва различимый, словно ветер шелестел листвой. Но ветра не было. Бран замер, прислушиваясь. Шёпот доносился откуда-то снизу, из глубины колодца. Или не из колодца — отовсюду. — Помоги… Бран отшатнулся, едва не упав. Сердце забилось где-то в горле. Он огляделся — двор был пуст, только куры копошились в пыли да где-то за сараем мычала корова. Никого. — Ты слышишь их, — раздался голос Элекса, спокойный, даже будничный. — Это твой дар. И твоё проклятие. — Кто это? — прошептал Бран, всё ещё не в силах унять дрожь. — Те, кто ушёл, но не до конца, — ответил Элекс. — Помнишь, я говорил тебе? В этом мире много душ, которые застряли между. Они ждут. А теперь, когда у тебя есть кольцо, ты можешь их слышать. — Я не хочу, — Бран покачал головой. — Я не хочу их слышать. Это… это страшно. — Страшно будет потом, — в голосе Элекса послышалась усмешка. — Когда они научатся не просто шептать, а говорить. Когда начнут просить. Требовать. Умолять. Вот тогда ты поймёшь, что такое настоящий страх. Бран закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание. Шёпот не исчез — он стал тише, но не пропал совсем. Где-то на грани восприятия, как далёкий шум моря, он звучал постоянно. — Что им нужно? — спросил он. — Разное, — ответил Элекс. — Одним — чтобы их вспомнили. Другим — чтобы отпустили. Третьим — чтобы отомстили за них. Четвёртым — чтобы просто выслушали. Ты — их единственный шанс быть услышанными. Они будут тянуться к тебе. Всегда. Бран открыл глаза. Мир вокруг не изменился. Тот же двор, те же куры, тот же закат. Но теперь он знал, что этот мир населён не только живыми. Что рядом с ним, в двух шагах, в каждом углу, в каждой тени, есть те, кого он раньше не замечал. — Я справлюсь, — сказал он, и эти слова прозвучали твёрже, чем он ожидал. — Посмотрим, — философски заметил Элекс. Ужин прошёл в молчании. Лира то и дело поглядывала на Брана с тревогой, но не спрашивала. Она словно чувствовала, что с сыном происходит что-то, чего она не может понять, и боялась прикоснуться к этому своими вопросами. После ужина Бран вышел во двор и сел на траву, прислонившись спиной к тёплому бревенчатому срубу колодца. Закрыл глаза и попытался сосредоточиться на шёпоте. Теперь, когда первый страх прошёл, он мог различать в нём отдельные голоса. Женщина. Старая, судя по голосу. Она повторяла одно и то же: «Где мои дети? Я потеряла их. Помоги найти». Снова и снова, как заведённая. Мужчина. Молодой. Его голос звучал отрывисто, зло: «Я не успел сказать ей. Не успел. Если увидишь её, передай…» И обрывался, не договорив. Ребёнок. Маленький, лет пяти. Он просто плакал. Без слов, без просьб. Только плач, от которого у Брана сжималось сердце. — Почему они не уходят? — спросил он шёпотом. — Потому что не могут, — ответил Элекс. — Сильная привязанность. Незаконченные дела. Внезапная смерть. Много причин. Обычно души уходят сами, если их никто не держит. Но эти… эти застряли. — Я могу им помочь? — Можешь, — согласился Элекс. — Но не сейчас. Сначала ты должен научиться не тонуть в их голосах. Иначе они утащат тебя за собой. Бран кивнул. Он слушал шёпот ещё долго, вглядываясь в темнеющее небо, где одна за другой зажигались звёзды. Каждая звезда, казалось, была чьей-то душой, ушедшей правильно. А те, что остались внизу, в этом мире, — они были как тени, не находящие покоя. Ночью ему снова снились сны. Но теперь это были не его сны — чужие. Он видел глазами старой женщины, которая искала детей, потерянных во время нападения зверей много лет назад. Чувствовал отчаяние молодого охотника, погибшего от копья собрата во время ссоры. Слышал плач ребёнка, замёрзшего в лесу, когда заблудился и не нашёл дорогу домой. Он просыпался несколько раз, обливаясь потом, и каждый раз шёпот становился громче. Казалось, души чувствовали, что он их слышит, и тянулись к нему, надеясь на помощь, на внимание, на прощение. Под утро Бран не выдержал. Он встал, оделся и вышел во двор. Ночь была звёздной, тихой. Шёпот стих — или он просто привык к нему настолько, что перестал замечать. Он сел на траву и закрыл глаза. В духовном море было спокойно. Престол стоял, окутанный серым сиянием, тени вокруг него замерли в молчаливом ожидании. Врата были приоткрыты — из них лился мягкий, успокаивающий свет. — Они ждут, — сказал Элекс тихо. — Все они. Тысячи. Миллионы. И каждый надеется, что ты услышишь именно его. — Я не могу помочь всем сразу, — прошептал Бран. — Никто и не просит, — ответил Элекс. — Помогай по одному. Когда сможешь. Когда будешь готов. Главное — не закрывайся. Не делай вид, что их нет. Они есть. И ты — их единственная надежда. Бран кивнул. Он сидел так до рассвета, слушая тишину, в которой, если прислушаться, всегда слышался шёпот. И постепенно этот шёпот перестал пугать. Он стал частью мира. Частью его самого. Когда солнце поднялось, Бран встал, отряхнул одежду и пошёл в дом. Лира уже проснулась и хлопотала у печи. Увидев его, улыбнулась — той особенной, материнской улыбкой, которая говорит: «Я люблю тебя, что бы ни случилось». — Ты рано встал, — сказала она. — Не спалось, — ответил Бран. — Вышел подышать. Он сел за стол, взял кусок хлеба. Шёпот в голове не исчез — он стал тише, привычнее, почти незаметным. Где-то далеко плакал ребёнок. Где-то старуха искала своих детей. Где-то молодой охотник не мог договорить последние слова. Бран жевал хлеб и смотрел в окно на просыпающуюся деревню. Жизнь продолжалась. Его жизнь. В этом мире. С этим даром. С этим проклятием. — Я справлюсь, — повторил он про себя, и шёпот на мгновение стих, словно услышав и поверив.