Эхо утраты: Откровения из прошлого

Утро разливалось осенним туманом по влажным, промёрзлым, но всё ещё бесснежным улицам, пропитывало всё стылостью и запахом жухлой листвы; облизывало мурашками незащищённую одеялом кожу, пробиралось к костям, оседало неприятной сыростью на сердце… Веки дрожали в неспокойном сне, а ресницы ширмой застилали пляску внутренних демонов в подсознании. … Светло-серое освещение затапливало тусклой плотной дымкой окружение и предметы мебели. Ноги словно не касались пола. Двигаться трудно, будто по пояс увяз в липком холодце. Из коридора слышится шум — мама хлопочет на кухне. От этого домашнего чувства на лицо наворачивается тёплая улыбка. Хочется подойти, прижаться со спины, послушать родное ворчание. — Ох, ты уже встал? Подожди минутку, я почти закончила и будем завтракать, — донёсся до ушей тёплый тон, и совершенно не возникло удивления почему, стоило ему лишь подумать, как он оказался на кухне в своей небольшой однушке, не сделав и шага. — Мам, когда ты приехала? — спрашивает он, мягко улыбаясь. — Так утром, Коленька, и приехала. Погоди, к нам ещё скоро твой друг придёт. — Друг? — на этой реплике в лёгких оседает шевелящийся мёрзлый дискомфорт, но отчего возникло это чувство он не понимает, не помнит… и чувствует, что не хочет вспоминать. — Русенька наш, я его тоже позвала! Сказал, заедет с гостинцами. — Он разве не на работе? — Коль, ну какая работа, суббота же, — отмахивается темноволосая женщина в фиолетовом фартучке. — О, уже? Здорово, — хмыкает он в ответ, усаживаясь за стол и бросает тёплый взгляд на её спину. — А я скучал. — Конечно скучал! Взрослый парень, а ни еду себе сварить, ни вещи сложить! Сколько тебе лет? — от этих, таких знакомых, таких будничных слов улыбка становится только шире. И всё так спокойно, умиротворённо, будто давно так хорошо не было, а возможно и не будет... Но пальцы на руках и ногах отчего-то начинают мёрзнуть и неметь, по пояснице гуляет неприятный сквозняк, а в памяти смутно копошится ощущение нереалистичности, скрипит петлями рациональности, пугает выбивающимися элементами обстановки. — А почему ты вдруг приехала? — срывается с губ вопрос. — Как почему! Мы же… íßûÂèðØþöÿ… договаривались. — Подожди, я… я не слышу, повтори пожалуйста? — напряжённо выдыхает он, но тут в дверь раздаётся звонок. — …я открою, не отвлекайся. Не успевает он встать, как кадр под веками меняется. Руслан уже заходит на кухню, и нет ощущения пропущенной сцены, нет никаких сомнений, всё происходит именно так, как должно быть — правильно. Мужчина в строгом пиджаке тепло улыбается, отчего от уголков его глаз расходятся лучики морщинок, и становится сразу так легко. Николай греется этой улыбкой, не вникая в суть разговора Руслана и своей мамы. — А ты разве не должен был в командировку ехать? — вдруг вспоминает Коля. — Или ты уже вернулся? — Что? А, это на следующей неделе, ты забыл? Уже совсем тебе головушку на твоём этом ринге отбили? — с неуловимой дурашливой теплотой бросает парень. — А… на следующей, — расслабленно выдыхает он. — Ладно тогда. Может, останешься сегодня с нами? — На весь день? — вдруг удивлённо вскидывает тёмные брови Руслан. — Ну… да..? Давно мы вот так вместе не собирались… Кстати, ты чего это всё ещё пакет в руках мнёшь? Давай помогу разложить, — хмыкает Коля и тянется перехватить полиэтиленовые режущие ручки. И тут… он вдруг случайно касается руки Руслана. Это бы ничего не значило… если бы его рука была хоть сколько-нибудь тёплой. Страшное осознание холодным вязким ужасом догоняет Николая, облизывает со спины липкими фантомными щупальцами, сжимает горячее сердце в морозных когтистых лапах. Память возвращается внезапно, болезненно вороша свежие, ещё не зарубцевавшиеся воспоминания. Руслан в бархате гроба, в том же костюме что и сейчас. Такой же ледяной, как мраморная кукла. — Ты же… ты же умер? — вдруг произносит страшные слова Коля, плохо шевелящимся языком. — Я-то? А, да... Было дело, — с легкомысленной пробирающей до мурашек жутью улыбочкой отмахивается Руслан. — Ты… должен лежать в гробу. Я видел, как тебя закапывали! Как… почему ты сейчас тут? Что происходит? — В голос непроизвольно прорываются панические скрипучие как натянутая до предела пружина нотки. — Коль, ну чего ты? — вдруг врывается в диалог забытая на время мама. — Его же потом откопали и вкололи новое лекарство, благодаря которому он сможет ещё какое-то время ходить и двигаться. — Труп?! Двигаться?! Мам, что ты несёшь вообще?! Ни одно лекарство не способно воскресить человека! — А оно и не воскрешает. Коль, ну перестань уже! Чего ты в самом деле заладил? Мы стараемся не упоминать об этом при Руслане… Его тело поддерживают в таком состоянии, чтобы оно не разложилось заживо. — Мам, он УМЕР! Он полностью МЁРТВ! Он, чёрт возьми, исчез навсегда! — отчаянно кричит во всю глотку Коля, смахивая рукой со стола посуду, а она внезапно не падает и не разбивается, а просто растворяется в воздухе будто её там и не было. Николай, в холодном поту и с застывшей льдинкой вместо сердца, вскидывает глаза и видит, как Руслан с презрением и болью смотрит на него, медленно растворяясь вслед за посудой, будто тает в дымке серого фона. …И он остаётся один. Вокруг только муть и звенящая в ушах равнодушной тишиной комната без окон и дверей. — Ты… умер, — с горечью выдыхает Коля в пустоту и нервно вздрагивает на кровати, резко распахивая глаза. Ранний солнечный свет тонкой полоской пробирался в комнату через плотную штору, застревал в тени под кроватью, запутывался в золотисто-каштановых волосах. Сбитое поверхностное дыхание не восстанавливалось. Отсветами в глазах застыли обжигающие радужку слёзы. Пальцы панически впивались в скомканное одеяло, пока кончик носа незаметно замерзал от утреннего морозного сквозняка — Коля забыл закрыть на ночь окно… Веки уже горели. В горле муравьиными лапками зудело першение, а на грудь давило, словно тисками, так что ни вдохнуть ни выдохнуть. Только заболеть ему ещё не хватало… Взгляд замыленных глаз падает на стол, скользит по покатым углам мягкой обложки из необработанной кожи и впивается в маленький замочек на кожаном ремешке. Да. Эти сны начались с того момента, как к нему в руки попал этот дневник. Николаю было страшно его читать. Тяжело, больно… невыносимо. Он каждый раз чувствовал будто задыхается, когда пальцы касались шероховатых страниц с убористым почерком, но продолжал день за днём медленно поглощать откровения покойника, пить этот яд. Намеренно. С полным отчётом себе. А потом напиваться в ближайшем баре. Мазохистское утешение. Ему становилось немного легче, немного спокойнее после таких сеансов ментального селфхарма. Складывалось ощущение, что он способен дотянуться до него сквозь пространство, сквозь смерть, ухватиться за растворяющийся в воздухе фантом, ощутить что это не конец, побыть в его компании ещё немного. Дневник как последнее живое проявление Руслана. Как доказательство, что он был… С каждой страницей Коля всё отчётливее понимал, что был слепым и глухим. Он не знал, ни черта не знал… И, что самое кошмарное, даже не пытался узнать. Он не видел ничего. Впритык. Не интересовался единственным другом, который каждый день был неотъемлемой константой его жизни. Не интересовался человеком, который знал о нём и о его жизни всё, пропитывал собой победы и поражения. Он не помог, когда тому жизненно необходима была поддержка, не увидел в грустной улыбке преддверия беды. Не заметил за добродушным нравом разодранную в кровь душу. Не смог… Даже не остановился на секунду в бурном потоке повседневной жизни, зацикленный на самом себе и на своей цели как на чём-то единственно-важном. Ни разу не одёрнул себя, не оглянулся. Такой эгоист… Полный придурок. Не ненавидеть себя не получалось. Зато теперь получалось упиваться этой ненавистью за собственное бессилие. Со дня похорон прошёл уже без малого месяц. Николай забросил тренировки, не отвечал на звонки тренера, закрылся в квартире, не в силах переварить случившееся, не в состоянии выдернуть себя из неопределённой потерянности. Смерть всегда приходит неожиданно. Но он никогда не думал, что настолько… Ладно бы это был несчастный случай, но проблема в том, что как раз не был… Как ему жить дальше? Как? Почему раньше его никогда не беспокоил этот вопрос, а сейчас кажется чем-то настолько сложным? А имеет ли он вообще право жить, после всего? Он не плакал. Не мог, да и не хотел. Только внутри, где-то под яремной впадинкой, опухолью собирался тяжёлый, несглатываемый ком. Он медленно рос, постепенно перекрывая дыхание, усложняя и без того не лёгкую жизнь. Так тянулись дни, рядком крепких звеньев, один за другим. Коля снова начал курить… Он прекратил отравлять себя едким дымом с привкусом никотина ещё в период студенчества, в самом начале своей профессиональной карьеры. Бросил в тот самый день, когда поклялся заработать чемпионский пояс. Но теперь, при взгляде на фигурно тиснёный металл на декоративной пряжке, его внутренности скручивало в спазме, и нестерпимо хотелось снова ощутить на языке горечь терпкого табака. И каждый раз ему мерещилось ворчание Руслана, и какая-то болезненная злая ухмылка снова и снова отражалась на лице. Непроизвольно. Рус… он в каждом шаге поддерживал Колю. Казался горой, которая всегда была за ним, казался человеком без изъянов. Без него, его незримого присутствия, Коля ощущал себя как без кожи, а в памяти с жестокостью ласковой пытки всплывали жесты, привычки Руслана: тёплый бархатный смех, когда Коля шутил свои дурацкие несмешные шуточки — мужчина всегда его стеснялся, но Коле из-за этого лишь сильнее хотелось его смешить. А он и подыгрывал… Идиотские локальные мемы на двоих всегда работали безотказно, вызывая приятную улыбку на тонких губах. Даже хмурился он по-доброму, а злился красиво, яростно. Коля всегда шутил, что ему бы такому на ринг, и применить всю эту страсть. Они могли говорить о чём угодно. Обсуждали всё, даже кошмарные осечки Коли в постели с его бывшими. Но почему же он не замечал того, как сам друг всегда ставил себя на второй план? Почему Коля не был настойчивее? Почему он принял ту границу, которую установил Руслан, и никогда не пытался выяснить, отчего тот не торопится обсудить с ним свои проблемы? Рука несколько раз предательски тянулась написать ему в чат. И каждый раз он больно кололся о его молчаливую, замершую навсегда аватарку. Пальцы зависали над фоткой в кружочке, глаза об неё царапались… На ней он тоже улыбался. Складывалось ощущение, что он всегда улыбался. Но была ли эта улыбка хоть когда-то искренней? И если была, то почему Коля не заметил, когда она начала прятать от него что-то ужасно тёмное и незыблемо печальное; когда солнечная улыбка Руслана стала такой обречённой? Дни шли. Привычная рутина потихоньку затягивала в будничность: Встать. Опустить на холодный стылый пол пятки. Прошлёпать босыми ногами на кухню, щёлкнуть чайником. Ванная. В зеркале — мёртвые карие глаза, застывшая маска лица, острые скулы и небритость, которая теперь уже превратилась в полноценную бороду. Жалкий вид. Желудок, привыкший к пяти тысячам калорий в день, выдрессированный въевшимся под корку распорядком, заставлял зажигать газовую плиту. Ему плевать на революцию сознания и внутренних демонов. И он, Руслан, точно так же, просто жил..? Готовил еду, вставал на работу, забывал в стиралке один цветной носок, терял телефоны и разбивал очки..? Каждый день жил свою обычную жизнь... Или нет? В какой момент в душе его друга родилась мысль о смерти? И мог ли он... предотвратить это?