Копьё Лонгина

Он летел, пока ветер не принес запах. Чужой, резкий, как раздавленный муравейник. Мускус. Старая кровь. Гниль между зубов. Так пахнут те, кто ест не рыбу и не падаль — крупное, теплое, с бьющимся сердцем. Охотники. Тело среагировало раньше разума. Крылья сжались, он ушел в пике к каменистой осыпи, целясь в щель между валунами. Укрыться. Замереть. Поздно. Тень упала сверху — не одна, много. Они падали молча, без крика, только свист рассекаемого воздуха и глухие удары лап о камень. Он вжался в щель, считая. Семь. Восемь. Еще двое сзади, отрезали путь. Они были неправильными. Тела как у табунных — четыре лапы, два крыла, длинный хвост. Но чешуя без перьев, плотная, блестящая как мокрая галька. Крылья кожистые, с острыми краями. Морды короткие, зубы длинные, глаза посажены вперед — как у тех, кто смотрит на добычу, а не по сторонам. Окрас разный: темно-серые, бурые, один почти черный. И один — белый. Белый стоял на высоком валуне и не двигался. Остальные суетились, переступали с лапы на лапу, скалились, подвывали. Белый просто смотрел. Глаза у него были зеленые — яркие, как молодая трава после дождя. Неправильные. Слишком яркие. Он смотрел в эти глаза и не мог отвести взгляд. Белый спрыгнул с валуна мягко, без звука. Пошел к нему не спеша, прогулочным шагом. Стая расступилась. Они не боялись Белого — они признавали. Так табун признает вожака. Так волны признают ветер. Белый остановился в двух шагах. Наклонил голову. Он вжался в камни еще глубже. Крылья прижаты. Хвост поджат. Горло открыто — тело само показывало: я не угроза, я маленький. Белый фыркнул. Пар поплыл в холодном воздухе. — Лошадь. Слово брошено не ему — стае. Они засмеялись. Лающий, рваный смех, полный презрения. — Травоед, — бросил темно-серый слева. — Белый, как снег, — добавил бурый. — Даже не спрячешься. — Тощий. Кости да кожа. Жрать нечего. Белый поднял лапу. Стая замолчала мгновенно. Он лежал и смотрел снизу вверх в зеленые глаза. В них не было голода. Не было злобы. Было что-то другое — холодное, оценивающее. Белый не решал, убить или отпустить. Белый решал, как именно. — Имя. Он не понял. У табунных не было имен. Были «ты», «брат», «мать». Были интонации. Имя — чужое слово. Белый ждал. Пауза затягивалась. Стая зашевелилась. Кто-то зарычал — тихо, в глубине горла. — Имя, — повторил Белый. Голос стал ниже. В нем появилась новая нота — не угроза, обещание. Обещание боли. Он открыл рот. Закрыл. — Я... не знаю. Стая взорвалась лаем. Они тыкали мордами в его сторону, бросали камешки. Один попал в крыло. Он вздрогнул, но не шевельнулся. Белый не смеялся. Он смотрел. Потом медленно, очень медленно, поднял лапу и опустил ему на голову. Когти легли на череп, чуть надавливая. Не раня. Показывая: я могу раздавить тебя в любой момент. — Значит, Никто. Будешь Никто, пока не заслужишь другое. Убрал лапу. Развернулся. — Поднимите его. Если упадет — тащите. Если сдохнет — бросьте. Табун ушёл на север, догоним к ночи. Он поднялся на дрожащих лапах. Его не убили. Не съели. Забрали. Как вещь. Как добычу, которую решили нести с собой. Он летел в середине строя. Впереди — Белый, не оборачиваясь. По бокам — конвой. Сзади — остальные. Они не смотрели на него. Он был не важен. Он был «лошадь». Травоед. Никто. Ветер свистел в ушах. Солнце садилось. Где-то далеко двигался табун — чужие, но родные по крови. Он чувствовал их как дрожь земли. Он летел не к ним. Он летел за Белым. Потому что выбора не было. Потому что Никто — лучше, чем мёртвый.