Копьё Лонгина

Три дня Мать умирала. На первый день она еще говорила. Мало, отрывисто, с долгими паузами между словами. Голос стал чужим — низким, скрежещущим, будто камни терлись друг о друга глубоко в груди. — Вода. Он приносил воду во рту с дальнего ручья. Она пила, захлебываясь, проливая мимо. Большая часть уходила в подстилку. Та пропиталась влагой, кровью из разодранного кашлем горла, запахом болезни. — Еда. Он ловил мелких зверьков у подножия скалы. Рвал на куски, приносил, клал перед ее мордой. Она нюхала и отворачивалась. Есть не могла. Жар внутри съедал все, что попадало в пасть, превращал в золу и горечь. Ночью она бредила. — Табун... где табун... холодно... снег идет... не вижу... Он лежал рядом, прижавшись к ее боку. Жар волнами исходил изнутри, обжигал чешую. Он не отодвигался. Это было последнее тепло. Он знал. Не умом — телом. Тело помнило холод за пределами норы и не хотело отпускать. На второй день она перестала говорить. Только дышала. Хрипло, с бульканьем, с долгими паузами между вдохом и выдохом. Глаза были открыты, но смотрели не на него — сквозь. В пустоту. В то, что ждало за гранью. Он вылизывал ей морду. Она не реагировала. К вечеру второго дня он вышел наружу. Небо было серым, плоским, без теней. Ветер утих. Тишина стояла такая густая, что звенело в ушах. Табун ушел далеко — эхо не приносило ни звука, ни запаха. Только пустые скалы, только холодный камень, только он и умирающая Мать в темной норе. Он вернулся. Лег рядом. Закрыл глаза. Еще день. Может, два. Потом — ничего. На третий день она умерла. Он проснулся от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Хрипы прекратились. Бульканье исчезло. Тепло уходило медленно, по капле, как вода в песок. Он поднял голову. Мать лежала неподвижно. Глаза открыты. В них больше не было мути — только пустота. Челюсть отвисла, язык вывалился на подстилку. Запах изменился. К сладкому запаху болезни добавился новый — тяжелый, приторный, неправильный. Он понюхал ее морду. Отдёрнулся. Нет. Он толкнул ее носом в щеку. Она не ответила. Толкнул сильнее. Голова качнулась и замерла. Тепло ушло совсем. Осталось только мясо. Только кость. Только то, что было Матерью, а стало — едой. Он сел у стены и смотрел. Долго. Весь день. Свет снаружи двигался по каменному полу, полз от входа к дальней стене, угасал. Он не двигался. Он ждал. Чего — не знал. Может быть, что она встанет. Может быть, что вернутся братья. Может быть, что табун передумает. Никто не пришел. Первыми явились мелкие. Он услышал их до того, как увидел. Царапанье когтей по камню. Писк. Возились у входа, принюхивались, переговаривались на своем языке — высоком, быстром, полном жадности. Два кожистокрыла. Мелкие твари с голыми мордами и цепкими лапами. Падальщики. Они всегда кружили у гнездовья, ждали объедков, драк, смерти. Они чуяли ее издалека. Первый скользнул в нору. Маленькие глазки блестели в полумраке. Он посмотрел на него, на Мать, снова на него. Оценивал. Взвешивал. Живому детёнышу он не соперник, но детеныш застыл, детеныш не двигается, детеныш пахнет страхом. Кожистокрыл шагнул к телу. Он зарычал. Звук вышел сам — низкий, утробный, незнакомый. Он сам не знал, что умеет так. Кожистокрыл отскочил, зашипел, оскалил мелкие иглы зубов. Второй за его спиной заверещал — опасность, опасность, живое охраняет мертвое. Он встал. Расправил крылья, перегораживая проход. Когти впились в камень. Хвост хлестнул по стене. — Мое. Кожистокрылы переглянулись. Отступили. Недалеко — на карниз, в тень. Ждать. Они умели ждать. Ночью пришли большие. Он почуял их до того, как услышал. Запах гнилого мяса, падали, старой крови. Так пахнут те, кто ест мертвых. Те, кто не охотится — подбирает. Три силуэта опустились на карниз. Тяжелые. Крупнее кожистокрылов, но меньше табунных. Крылья кожистые, без перьев. Морды тупые, зубы кривые, приспособленные рвать, а не резать. Главный сунул голову в нору. Его глаза встретились с его глазами. Пауза. Он стоял над телом Матери. Крылья расправлены. Зубы оскалены. Он знал, что меньше их. Знал, что слабее. Знал, что не победит. Главный падальщик смотрел. Долго. Оценивал. Потом фыркнул — не угрожающе, почти равнодушно — и шагнул вперед. Не отступят. Он ударил первым. Когти полоснули по морде. Падальщик взревел, отшатнулся. Второй рванулся сбоку, попытался обойти. Он встретил его хвостом — хлесткий удар по глазам, визг, отступление. Но их было трое. Третий проскользнул под крылом, вцепился зубами в заднюю лапу. Боль была острой, горячей. Он рванулся, выдирая лапу из пасти вместе с куском собственной плоти. Кровь хлынула на камень. Он снова встал между ними и телом. Дышал тяжело. Лапа горела. В глазах темнело от ярости и страха. Он смотрел на них. Они смотрели на него. Главный падальщик облизнулся. В его глазах не было злобы. Только голод. Только терпение. Ты умрешь. Сейчас или позже. Мы подождем. Он понял. Не слова — суть. Они не уйдут. Они будут ждать, пока он ослабнет. Пока упадет. Пока сам станет едой. Он посмотрел на Мать. Она лежала неподвижно. Запах стал сильнее. Сладкий, тяжелый, чужой. Это больше не была она. Это было тело. Мясо. Еда для тех, кто ждет снаружи. Что-то сломалось внутри. Не сердце — другое. То, что держало его здесь, в этой норе, рядом с умирающим теплом. Оно лопнуло, как перепонка под сильным ветром, и осталась только пустота. Она ушла. Осталось только мясо. Мясо не стоит смерти. Он развернулся и побежал. Не к выходу — туда, где ждали падальщики. В глубину норы, где темнота сгущалась в щель между камнями. Он знал этот лаз. Маленький, узкий, для детенышей. Взрослые не пролезали. Падальщики — тем более. Он протиснулся внутрь, обдирая бока о камень. Лапа кровоточила, оставляя темный след. Сзади раздался рев — падальщики поняли, что добыча уходит. Когти заскребли по камню у входа в щель. Слишком поздно. Слишком узко. Он полз в темноте. Долго. Задыхался от боли и страха. Камень давил со всех сторон, но он не останавливался. Потом темнота лопнула. Он вывалился на дальний карниз. Небо над головой было серым, предрассветным. Ветер пах снегом и пустотой. Внизу, под скалой, чернела долина. Он сел и завыл. Не как взрослый — как детеныш. Тонко, с подвыванием, захлёбываясь. По Матери. По теплу. По тому, что ушло и никогда не вернется. Вой унес ветер. Никто не ответил. Когда рассвело, он встал. Лапа болела, но держала. Кровь запеклась темной коркой. Он был один. Табун ушел. Мать умерла. Братья и сестра предали. Падальщики рвали то, что осталось, в норе за скалой. Он расправил крылья. Ветер ударил в перепонки, попытался поднять. Тело слушалось плохо, но лететь могло. Он посмотрел вниз, в долину. Там, у кромки леса, темнели кроны деревьев. Там могла быть еда. Там могла быть вода. Там могло быть что угодно. Он прыгнул. Ветер подхватил его, понес прочь от скал, от норы, от запаха разложения. Он не оглядывался. Там, позади, больше ничего не было. Только пустота. Только холод. Впереди лежал мир. Чужой. Огромный. Без тепла. Я жив. Я один. Я выживу.