Семьдесят футов лжи

Средневековье. Два королевства: Северное-династия Чон суровое, гористое, богатое железом и оружием; и Южное-династия Пак солнечное, славящееся своими садами и культурой. Король Чон всегда считал себя великим полководцем, но его земли были суровыми и серыми. Напротив, королевство Пака, отца Чимина, процветало. Там музыка не смолкала до рассвета, а сады плодоносили даже в самые холодные зимы. Чон ненавидел эту легкость. Ему казалось, что Пак не заслужил своего счастья, что его народ слишком изнежен, а сам Пак слишком слаб, чтобы владеть таким богатством. Когда в Южном королевстве родился наследник, Чимин, праздник длился месяц. Весь мир говорил о «золотом принце», чей смех якобы исцелял печаль. Это стало последней каплей для Чона. Он не хотел просто захватить земли он хотел забрать свет из сердца своего врага. В ночь великого полнолуния, когда стража была усыплена магическими травами Чон лично проник в колыбель. Он увидел младенца, чья кожа казалась жемчужной в лунном свете, и в его душе вспыхнула темная радость. Он не убил его, смерть была бы слишком милосердной для Пака. Он хотел, чтобы его враг каждый день просыпался с мыслью о том, что его сын жив, но недосягаем. Чон Дохён отвез Чимина в самое дикое место своего края, к башне, затерянной среди Черных скал. Стражам было запрещено называть Чимина принцем. Для них он был просто «Узником». Чтобы Чимин не пытался бежать, когда подрастет, ему внушали, что мир снаружи выжжен чумой, а его родители бросили его, испугавшись его «проклятых» волос, которые росли неестественно быстро. В королевстве Пак та ночь навсегда осталась в истории как «Ночь Погасших Свечей». Все началось с тишины из комнаты маленького принца. Маленький Чимин всегда просыпался на рассвете и начинал лепетать, но в то утро во дворце было пугающе тихо. Первой в детскую вошла кормилица. Она увидела распахнутое настежь окно, через которое ворвался холодный утренний туман, и пустую колыбель. Единственное, что осталось внутри, маленькая погремушка из чистого золота, брошенная на пол. Кормилица замерла лишь на секунду, парализованная ледяным ужасом, охватившим всё её существо. Золотая погремушка, тускло блеснувшая на полу, обожгла её взгляд сильнее раскаленного железа. Воздух в детской, еще недавно пропитанный нежным ароматом молока и чистого полотна, теперь горчил сырым туманом. Женщина бросилась вон из комнаты, и звук её тяжелых шагов эхом разлетался по высоким сводам галерей, которые еще спали в предрассветных сумерках. Она бежала босиком, и холодный мрамор пола обжигал ступни, но она этого не чувствовала. Её дыхание было рваным, свистящим, а пальцы судорожно комкали подол ночной сорочки. Она едва не сбила с ног молодого пажа, который только начал зажигать утренние свечи. Подсвечник с грохотом упал, разбрасывая искры, но она даже не обернулась. Её глаза были расширены, в них застыло отражение той пустой колыбели. Когда она достигла массивных дубовых дверей королевской опочивальни, стражники преградили ей путь, скрестив алебарды. Но кормилица, всегда тихая и смиренная, в этот миг обрела пугающую силу. Она буквально навалилась на стражу, задыхаясь от рыданий. — Пустите! — её голос наконец прорезался, переходя в истошный хрип. — Наследник! Его нет! Колыбель пуста! Кормилица влетела в спальню Пак Минхо и упала на колени у изножья его кровати. Король, который всегда спал чутко, уже приподнялся, потревоженный шумом. В полумраке его лицо выглядело спокойным, почти безмятежным, пока он не увидел состояние женщины. На мгновение в комнате повисла тяжелая, неестественная тишина. Слышно было только, как за окном бьется крыльями птица. Кормилица не смогла произнести имя принца. Она лишь подняла дрожащую руку, указывая в сторону детской, и выдавила из себя: — Окно... Окно было открыто, мой король... Там только туман. Принца нигде нету…. Сначала его тело одеревенело. Он замер в дверном проеме, наполовину одевшись, и его пальцы застыли на серебряной застежке плаща. Его лицо не исказилось в гримасе, оно стало мертвенно-белым, как маска из холодного гипса. В его глазах вспыхнул безумный, лихорадочный свет. Он не хотел верить. — Ты лжешь, — прошептал он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Он просто под одеялом. Он залез под подушки, ты просто плохо смотрела, женщина! Он сорвался с места и бросился в детскую. Он спотыкался, задевал плечами мебель, сшибая дорогие вазы, которые вдребезги разлетались на мраморе. Влетев в комнату сына, он схватил пустое одеяльце и прижал его к лицу, пытаясь уловить запах младенца, но чувствовал только запах сырого ночного тумана. В этот момент из его груди вырвался звук, который больше напоминал вой раненого зверя, чем голос человека. Королева проснулась от шума и вошла в детскую через минуту после мужа. Она стояла в дверях, тонкая и бледная в своей белой ночной сорочке, похожая на призрак. Её взгляд упал не на пустую колыбель, а на распахнутое окно, где на подоконнике остался след от грязного сапога похитителя. Это маленькое, грубое пятно грязи на безупречной белизне королевских покоев сказало ей всё. Воздух перестал поступать в её легкие. Она медленно прижала ладони к губам, и её колени подкосились. Она медленно осела на пол, как осыпающийся пепел. Когда Минхо бросился к ней, пытаясь поднять, она смотрела сквозь него. Её пальцы начали судорожно перебирать край ковра. — Холодно... — прошептала она, глядя в пустоту. — Закройте окно, Чимину будет холодно. Он может простудиться. Принесите его мне, я согрею... Её разум, не в силах вынести масштаб трагедии, на мгновение спрятался в иллюзии, что ребенок просто где-то в другой комнате. Минхо обхватил жену руками, прижимая её голову к своей груди, и они оба застыли на полу посреди детской. Минхо сжимал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. В его горе уже начала зарождаться ядовитая, черная ненависть к тому, кто это сделал. Он уже знал в глубине души, что за этим стоит Север, и эта уверенность жгла его изнутри. Королева же просто закрыла глаза, и по её щекам покатились крупные, бесшумные слезы. Вокруг них уже суетилась стража, по всему замку гремели засовы, слышались крики офицеров и ржание коней во дворе, но в самой детской стояла оглушительная, мертвая тишина. Солнце наконец взошло, осветив золотую погремушку на полу, но для этой семьи свет навсегда перестал существовать.

***

Чимин никогда не был по-настоящему один, но он никогда не чувствовал человеческого тепла. За ним присматривали двое прислужников Дохёна. Это были немые слуги, чьи лица всегда скрывали капюшоны из грубой серой шерсти. Они никогда не входили на саму террасу, оставаясь на ярус ниже. Раз в день механический лифт скрипучая железная платформа поднимал наверх корзины. В них была еда, чистая вода и свежие ткани. Если Чимин подходил слишком близко к краю в неположенное время или пытался кричать, внизу, на промежуточном ярусе, раздавался резкий удар гонга, холодное предупреждение о том, что за каждым его шагом следят из бойниц. Из-за своего страха перед Дохеном и его пугающей стражей он даже не думал о побеге, он лишь мечтал что когда нибудь он сможет сам увидеть в близи это чарующее явление которое происходит раз в год.