Сердца, что бьются вечно

Дорога до южных карьеров заняла меньше двадцати минут — Хоб гнал так, словно за ним по пятам неслись все демоны ада, вместе взятые. Старый «Астон Мартин» ревел на пределе, подвеска стонала на ухабах, а встречный ветер врывался в открытое окно, но Хоб не чувствовал ничего: ни холода, ни страха за свою жизнь. Весь мир сузился до пульсирующего клинка на пассажирском сиденье, чей серебристый свет метался по салону в такт его собственному сердцебиению. Меч тянул его вперёд с неумолимой, почти мучительной настойчивостью, и Хоб подчинялся, вдавливая педаль газа в пол, шепча сквозь стиснутые зубы одно только слово — имя, которое он повторял шестьсот лет: «Морфей, Морфей, Морфей…» У входа в заброшенную штольню он бросил машину, даже не заглушив двигатель. Фары продолжали светить в глухую стену известняка, а Хоб уже бежал в чернеющий зев тоннеля, сжимая рукоять меча обеими руками. Тьма обступила его мгновенно — густая, вязкая, пахнущая сырой землёй и древним камнем. Но меч освещал путь, и лезвие мягко, но настойчиво указывало направление, уводя всё глубже и глубже, в самое сердце земли, куда не ступала нога живого человека с тех пор, как старые боги ещё ходили среди смертных. Спуск, казалось, длился вечность — а может, и больше. Хоб потерял счёт времени. Ноги болели, лёгкие жгло от разрежённого, странно холодного воздуха, но он не останавливался. В голове стучала единственная мысль, острая, как осколок стекла: «Только бы успеть. Только бы не опоздать. Господи, если ты есть, хоть раз в жизни — только бы успеть». Тьма впереди начала рассеиваться, но это был не свет надежды — мертвенно-серое, болезненное свечение, от которого кожа покрывалась мурашками. Тоннель расширился, выплюнув Хоба на край огромной каменной чаши, и он замер, оглушённый открывшейся картиной. Долина Стылых Ветров. Бескрайняя, бесплодная пустошь, уходящая во все стороны до самого горизонта, теряющегося в багрово-чёрном мареве. Небо здесь было цвета запёкшейся крови, неестественное и низкое, давящее на плечи. Ветер — он не выл, не завывал, как бывает в человеческом мире. Он стонал. Тысячей голосов, полных вековой тоски, он проходил сквозь острые скалы, и звук этот забирался под кожу, холодил душу. Земля под ногами была сухой, растрескавшейся, покрытой чем-то, похожим на пепел. А в центре этой кошмарной сцены, на коленях, стоял он. Морфей. Хоба как будто ударили под дых. Воздух вырвался из лёгких болезненным выдохом, а на глаза навернулась жгучая, нестерпимая влага. Его незнакомец — его друг, его… тот, кого он ждал каждые сто лет, ради кого строил и разрушал, жил и умирал, — стоял на коленях перед тремя чудовищными фигурами, и даже с такого расстояния Хоб видел, как он сломлен. Звёздный плащ, всегда струившийся, словно кусок ночного неба, был разорван в клочья. Чёрные волосы, обычно идеально уложенные в художественном беспорядке, прилипли к бледному, измождённому лицу. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, а сами глаза — те самые бездонные, звёздные глаза, в которые Хоб смотрел столетиями — были полуприкрыты. Он выглядел так, словно его разрывали на части уже целую вечность. Словно у него не осталось ни сил, ни надежды. Но голова его была поднята. Даже сейчас, поверженный, загнанный, стоя на коленях перед своими палачами, он смотрел вперёд с тем же тихим, непередаваемым достоинством. И в его глазах, устремлённых куда-то вдаль, Хоб не увидел мольбы. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, смешанную со странным, почти болезненным облегчением. Словно он уже принял решение. Словно он уже попрощался. Перед ним возвышались три фигуры, и Хоб инстинктивно сжал рукоять меча до побелевших костяшек. Эринии. Фурии. Алекто, Мегера и Тисифона. Богини мщения — они были прекрасны той страшной, неестественной красотой, что граничит с безумием. Их длинные одежды струились до самой земли, но это была не ткань — чёрная, густая кровь, которая капала и тут же впитывалась обратно, образуя бесконечный, жуткий круговорот. В их волосах шипели змеи, маленькие и юркие, с рубиновыми глазками. За спинами хлопали огромные перепончатые крылья, и каждый взмах поднимал облачка пепла. Их лица — бледные, с идеальными, резкими чертами, — были искажены гримасой холодного, почти ритуального предвкушения. Они не ненавидели. Они просто исполняли закон, и в этом равнодушии было больше ужаса, чем в любой ярости. А рядом с Морфеем, чуть в стороне, стояла она. Хоб узнал её мгновенно. Девушка с волнистыми чёрными волосами, в простой футболке и джинсах, с серебряным анкхом на шее. Самая обычная на вид — и в то же время самая необычная из всех присутствующих. Её тёплые, печальные глаза смотрели на брата с такой любовью и такой глубокой, всепонимающей грустью, что у Хоба сжалось сердце. Смерть. Сестра Морфея, которую он сам когда-то принял за обычную девчонку. И сейчас она стояла, протянув раскрытую ладонь к брату, и в этом простом жесте было столько терпеливой нежности, что даже ветер вокруг, казалось, затих. — Ты сделал свой выбор, Владыка Снов, — голос Мегеры, старшей из сестёр, резанул воздух металлом. Он не звучал громко, но проникал прямо в кости, вибрируя где-то в позвоночнике. — Мы даруем тебе эту малость. Уйди от наших рук, приняв ласку Сестры. Или останься нам на потеху. — Твой сонный народ рассеется, твоё царство падёт во прах, если мы будем разрывать тебя веками, — прошипела Алекто, и змеи в её волосах заизвивались быстрее, словно в предвкушении пиршества. — Но ты можешь сохранить свой мир, — подхватила Тисифона, растягивая слова с мучительным наслаждением. — Добровольно прими конец. Это благородно, не так ли? Царство Грёз не погибнет. Новый Сон восстанет из старого, как птица из пепла. Дитя по имени Дэниэл, в чьих жилах течёт сила твоего царства, но чьё сердце свободно от твоей гордыни, примет твою мантию. Выбирай… убийца сына. Последние слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Морфей не вздрогнул. Он медленно, словно каждое движение давалось ему невероятным усилием, перевёл взгляд на сестру. И Хоб увидел, как его губы дрогнули — не в усмешке, не в горечи. В слабом, почти нежном подобии улыбки, которая была страшнее любого крика. Так улыбаются те, кто уже перешёл черту. Кто уже, там, внутри себя, отпустил. Он протянул руку. — Я устал, сестра, — его голос был тенью прежнего голоса. Тихий, лишённый той глубокой, вибрирующей силы, что заставляла миры содрогаться. В нём слышался только шёпот — шёпот умирающей звезды. — Я совершил столько ошибок. Я причинял боль тем, кого любил. Я был жесток, горд и слеп. Быть может… быть может, мой конец будет милосерднее моей жизни. Возьми меня за руку, сестра. Смерть смотрела на него. Хоб видел, как дрогнули её губы. Как влажно блеснули её тёплые глаза. Она не спорила. Не уговаривала. Она, знавшая цену каждому вздоху и каждой потере, уважала волю брата. Её ладонь подалась вперёд — медленно, плавно, словно сквозь воду. Её пальцы были уже в дюйме от бледных, дрожащих пальцев Морфея. И тогда Хоб закричал. — МОРФЕЙ, НЕТ! Это был не крик, это был вопль. Рвущий связки, выдирающий душу. Крик, в который он вложил все шесть столетий своего одиночества, всю тоску, всю ярость, всю нежность, которую никогда не осмеливался назвать по имени. Крик расколол тишину Долины, словно удар грома, и эхо подхватило его, разнося на сотни ладов: «Нет… нет… нет…» Хоб сорвался с места. Он не помнил, как пересёк пространство, отделявшее его от Морфея. Ноги сами несли его, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял звон. Меч в его руке полыхнул ослепительным, яростно-белым светом, и этот свет на мгновение ослепил всех — даже Фурий, даже саму Смерть. Он врезался между ними, как живой щит. Его грубая, мозолистая ладонь — рука солдата, крестьянина, рабочего, человека, прожившего шесть жизней, — перехватила ледяную, тонкую кисть Морфея в самый последний миг. Пальцы сомкнулись с такой силой, что Морфей пошатнулся, и Хоб, не раздумывая, рванул его на себя, заводя за свою спину. Он чувствовал, как часто-часто бьётся пульс на тонком запястье. Он чувствовал ледяной холод этой кожи, похожий на прикосновение к мрамору. Но самое главное — он слышал судорожный, потрясённый вдох Морфея прямо у своего затылка. Живой. Всё ещё живой. Меч в правой руке взлетел наизготовку. Хоб встал в стойку, широко расставив ноги, заслоняя Сна всем своим телом — своей грудью, своими плечами, своей бессмертной, живучей человеческой плотью. Его лицо, освещённое сиянием клинка, было перекошено от ярости и решимости, а в глазах горел такой огонь, какого не видели ни Ад, ни Небеса. — Как ты посмел, смертный?! — взвыла Алекто, и голос её был подобен звуку рвущегося шёлка. Змеи в её волосах забились в ярости, рассыпая искры. — Ты прерываешь наш законный суд! Ты, насекомое, пылинка, случайно занесённая в вечность! — Ты, жалкая букашка! — Тисифона шагнула вперёд, и там, куда ступила её нога, камень пошёл трещинами и задымился. — Твоё место — в мире смертных! Ты не имеешь права вмешиваться! — Это наше право! — голос Мегеры был самым страшным — спокойным, как лезвие гильотины. — Он убил своего сына. Кровь родича пролита. Кровь вопиет к нам из-под земли. Эринии требуют возмездия. Таков закон, установленный прежде времени. Никто не может его отменить, и уж тем более — не ты. Но Хоб даже не дрогнул. Он стоял, расправив плечи, заслонив собой Морфея, и на мгновение — всего лишь на долю секунды — ему показалось, что он чувствует, как ледяные пальцы в его хватке слабо, едва ощутимо сжались в ответ. Словно Морфей, даже в своём ужасе и потрясении, бессознательно цеплялся за него. За его тепло. За его жизнь. — Это было не убийство! — голос Хоба прогремел в мёртвой тишине Долины, и эхо подхватило его слова, разнося их до самого горизонта. — Это была жертва! Фурии зашипели — все три разом, и звук этот был подобен шипению тысячи рассерженных гадюк. Но Хоб не дал им вставить ни слова. Все те мысли, что проносились у него в голове за время безумной гонки сквозь тьму, все те слова, что он так долго носил в себе, хлынули наружу безудержным потоком: — Орфей был смертным! Да, рождённым от Бессмертного и музы, но смертным! Он сам выбрал свой путь. Он спустился в Аид за Эвридикой по своей воле, потому что любил её! Разве Сон заставлял его? Разве он толкал его на это? Нет! Это был поступок любви — глупый, отчаянный, прекрасный человеческий поступок! И когда Орфей потерпел неудачу, когда менады растерзали его тело в куски, а его отрубленная голова плыла по волнам и молила о смерти — разве Сон не даровал ему покой?! Хоб перевёл дыхание, чувствуя, как слёзы текут по его лицу — злые, горячие, обжигающие слёзы. — Это не было казнью! Не было! Его сын просил об этом! Умолял! И Сон — мой Сон, — он сделал то единственное, что мог сделать любящий отец! Он освободил своё дитя от вечных мук! Он пожертвовал частью своей души, чтобы Орфей обрёл покой! Какая же это вина?! Скажите мне, богини справедливости — где здесь преступление?! Тишина. Долгая, звенящая. Ветер, казалось, замер. Даже змеи в волосах Фурий затихли. — Закон есть закон, — произнесла наконец Алекто, но в её голосе больше не было прежней уверенности. Она смотрела на Хоба — на простого смертного, который осмелился говорить с ней так, — и в её жутких глазах читалось сомнение. — Кровь родича пролита. Мы не судим мотивы. Мы отвечаем на зов крови. — Тогда ваш закон слеп! — отрезал Хоб, делая шаг вперёд, всё ещё заслоняя Морфея. — И ваша справедливость — не более чем жестокость! Вы зовёте себя богинями правосудия? Вы говорите, что чтите Миропорядок? Тогда скажите мне — где здесь правосудие?! Вы хотите разрывать на куски того, кто веками нёс бремя целого царства! Кто совершал ошибки, да, — но кто всегда, всегда платил за них! Чья единственная вина в том, что он любил своего сына и не мог смотреть на его страдания! Он перевёл дыхание, чувствуя, как дрожит всё его тело. Позади, едва слышно, Морфей прошептал его имя: — Хоб… остановись… ты погубишь себя… Но Хоб лишь крепче сжал его руку, не оборачиваясь. — Вы обвиняете его в том, что шестьсот лет назад он по ошибке даровал мне бессмертие, — продолжил он, обращаясь теперь прямо к Фуриям. — Вы называете меня его просчётом! Но знайте: я горжусь этим. Слышите? Горжусь. Если его ошибка — это моя жизнь, то я благословляю эту ошибку. И я говорю вам прямо сейчас: если вы хотите добраться до него… Меч в его руке вспыхнул ослепительным, яростным светом. — Вам придётся сначала пройти через меня! Я ещё помню, как держать меч. — Ты?! — взревела Тисифона, распахивая крылья во всю ширь. — Ты, жалкий смертный, возомнивший себя равным богам?! Ты — не более чем случайность! Аномалия! Твоя жизнь — просчёт, который мы с радостью исправим! — Именно я! — Хоб криво, дерзко улыбнулся, и в улыбке этой читался весь его шестисотлетний опыт — солдатский, бандитский, купеческий, человеческий. Вся его упрямая, неистребимая любовь к жизни, которую он однажды получил в дар и больше никогда не хотел отдавать. — Потому что я живое доказательство его способности меняться! Его ошибка породила меня, и я здесь, чтобы сказать вам — он не убийца. Он тот, кого я люблю. И я вам его не отдам. На этих словах он почувствовал, как Морфей за его спиной дёрнулся, словно от удара. Ледяные пальцы в его ладони сжались, и тихий, надломленный шёпот достиг ушей Хоба: — Что… ты сказал?.. Но Хоб всё ещё не оборачивался. Он смотрел на Фурий, видя, как они переглядываются, как в их глазах борются гнев и что-то новое, что-то похожее на замешательство. — Я предлагаю компромисс! — громко объявил он. — Слушайте меня, богини мести! Слушай, Смерть, сестра моего Сна! Слушай, сама Долина, и пусть всё сущее будет свидетелем! Он выпрямился во весь рост. — Морфей складывает с себя полномочия Владыки Снов. Навсегда. Он отрекается от трона. Отрекается от власти, от силы, от своего царства. Царство Грёз перейдёт к мальчику Дэниэлу, как вы того хотели. Миропорядок останется нерушимым. Он почувствовал за спиной тихое, отчаянное движение, словно Морфей пытался протестовать, но у него не было сил даже на это. — Взамен я забираю его в мир смертных, — продолжил Хоб, и голос его смягчился, зазвучал теплее. — Он будет жить. Вечно, как я. Рядом со мной. Он не будет вмешиваться в чужие сны и судьбы. Он не будет носить корону, не будет судить и карать. Он просто будет. Живой. Со мной. Фурии переглянулись. В их жутких глазах мелькнуло удивление. Змеи в волосах замерли. Даже Смерть, всё ещё стоявшая в стороне, чуть склонила голову набок, и в её тёплых, печальных глазах блеснуло что-то похожее на интерес. — Ты предлагаешь изгнание? — медленно, словно пробуя чуждое слово на вкус, произнесла Мегера. — Отказ от сути… от силы… от предназначения… — Это больше, чем наказание, — прошипела Алекто в задумчивости. — Лишиться себя. Стать ничем в мире смертных. — Вечное напоминание о том, что он потерял, — добавила Тисифона, и её губы скривились в подобии улыбки. — Это ли не страдание? Это ли не кара? Хоб видел их колебания и надавил, не давая им опомниться. Он понизил голос, и теперь в нём звучала не ярость, а глубокая, выстраданная убеждённость: — Убив Морфея, вы не совершите правосудие. Вы просто убьёте. Это будет жестокость, бессмысленная и пустая. Но вы — богини справедливости. Вы должны видеть разницу между преступлением и трагедией. Между злом и болью. Миропорядок… вы сами это слово сказали. Подумайте. Что будет более справедливо: отнять жизнь — или даровать новую? Пусть без короны, пусть без царства, но жизнь. Под мою ответственность. Под мою защиту. Мегера прищурилась, и в её бездонных глазах что-то промелькнуло — что-то древнее, как сама вселенная. — И в качестве кого, — медленно произнесла она, растягивая слова, — ты забираешь его, смертный? Кто ты ему? Слуга? Тюремщик? Падчерица судьбы, возомнившая, что может переписать предначертанное? Хоб наконец обернулся. Впервые с момента своего безумного появления он посмотрел прямо на Морфея. И замер. Морфей смотрел на него. Его звёздные глаза, всегда такие бездонные и непроницаемые, сейчас были полны слёз. Настоящих, влажных, дрожащих на ресницах слёз. В них плескалось столько всего — потрясение, протест, неверие, — но самым глубоким, самым обнажённым чувством, которое Хоб увидел там, на самом дне, была надежда. Такая хрупкая, такая болезненная, почти невыносимая надежда, что у Хоба перехватило дыхание. Словно Морфей смотрел на него сквозь шестьсот лет одиночества, сквозь боль всех своих потерь и ошибок, и не смел — не смел — поверить. Его губы дрогнули, силясь что-то сказать, но Хоб не дал ему ни слова. Потому что он ждал шестьсот лет. И больше ждать не собирался. Он быстро, почти судорожно, снял со своего безымянного пальца простое золотое кольцо. То самое, которое носил уже полвека — сначала просто как память о чём-то утраченном, потом как напоминание о чём-то, чего он даже не мог назвать, а в последние десятилетия — как талисман, как якорь, связывавший его с безумной, невероятной надеждой когда-нибудь увидеть эти глаза не раз в столетие, а всегда. Тёплое от тепла его руки, оно мягко блеснуло в мертвенном свете Долины — маленькое, скромное, человеческое кольцо, и всё же в этот момент оно было драгоценнее всех сокровищ Сна. — Я забираю его, — голос Хоба сорвался, но в этом срыве было больше силы, чем в любом боевом кличе, — в мир смертных как своего возлюбленного. И мужа. И прежде чем кто-либо — Фурии, Смерть, сам Морфей — успел вмешаться, он бережно, с невыразимой нежностью взял ледяную, дрожащую руку Морфея и медленно, давая ему время отдёрнуть пальцы, если он захочет, надел кольцо на его безымянный палец. Оно подошло. Словно всегда ждало своего часа. Тишина. Такая глубокая, такая совершенная тишина, что можно было услышать, как падают слезы. Морфей застыл. Он медленно поднял ладонь к глазам, глядя на золотой ободок, словно видел впервые в жизни — нет, словно видел саму суть вещей, самую главную истину, которую он, Вечный, познавший всё, никогда не понимал. Его губы беззвучно шевельнулись. Слёзы — две дорожки — побежали по бледным щекам. — Ты… — прошептал он, и голос его сломался. — Ты не понимаешь… я… я не заслуживаю… — Заслуживаешь, — тихо, но твёрдо ответил Хоб, глядя ему прямо в глаза. — Ты всегда заслуживал. Ты просто не знал. Смерть тихо рассмеялась. Это был тёплый, серебристый смех, похожий на звон далёких колокольчиков, и он разбил ледяное напряжение Долины, как весеннее солнце разбивает корку льда на реке. Она посмотрела на Фурий, и в её улыбке не было ни тени вызова — только спокойная, всепонимающая мудрость. — Вы слышали, — произнесла она, и её голос плыл по Долине, мягкий, но неоспоримый. — По древнему праву, тому самому, что старше вашего закона о крови, тот, кто берёт на себя ответственность за преступника и предлагает добровольное изгнание вместо смерти, может быть услышан, если его требование подкреплено узами. А я — я, которая видела всё от начала времён, — я своими глазами вижу, что серьёзнее уз не бывает. Это не договор. Это любовь. Она посмотрела на брата — на слёзы, текущие по его лицу, на его дрожащую руку с золотым кольцом, — и улыбнулась так нежно, что даже суровые камни Долины, казалось, потеплели. Фурии заколебались. Долго, мучительно долго они совещались без слов, и воздух искрил от их безмолвного спора. Наконец Мегера выпрямилась и вперила взгляд в Хоба. Её глаза были бездонны, как ночь, и Хоб почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не отвёл взгляда. Ни на миг. — Ты предлагаешь себя в поручители за каждое его будущее деяние? — спросила она, и каждое слово падало, как камень. — Да, — не колеблясь. — И примешь вину на себя, если он нарушит слово и вмешается в чужую судьбу, или вновь прольёт родную кровь? — Да. Приму. Мегера долго смотрела на него. Потом — на Морфея. Потом — на кольцо, сияющее на его пальце. — Да будет так, — изрекла она, и слова её прозвучали как приговор и как освобождение одновременно. — Мы принимаем условия. Владыка Снов отрёкся от своего трона пред лицом свидетелей. Дитя Дэниэл наследует Царство Грёз. А ты, Сон… — она посмотрела на Морфея, и в её взгляде проскользнуло что-то похожее на задумчивое уважение, — теперь ты просто Морфей. Живи. Люби. И помни: мы следим. Оступишься — и ни твой смертный, ни кто-либо иной тебя не спасёт. Три фигуры начали таять. Их очертания поплыли, словно дым на ветру, змеи в волосах затихли, крылья бесшумно сложились. Их голоса слились в один, прозвучав отовсюду и ниоткуда, прежде чем растаять окончательно: «Справедливость восторжествовала». Долина опустела. Тишина обрушилась на них — глубокая, почти осязаемая. Ветер стих, небо начало медленно терять свой кровавый оттенок, словно мир выдыхал после долгого ужаса. Смерть подошла ближе, и Хоб увидел, как она улыбается. Она легко коснулась ледяными пальцами его щеки — жест, полный благодарности, — и, наклонившись к самому уху, прошептала так, чтобы слышал только он: — Береги его, Хоб Гадаленг. Ты дал ему то, чего я не могла. Ты дал ему будущее. И исчезла. Меч в руке Хоба погас, опустившись остриём в камень. И в наступившей тишине он повернулся к Морфею. Тот стоял всё так же неподвижно, глядя на кольцо. Но когда Хоб повернулся, он поднял на него глаза — и это были уже не глаза Владыки Снов. Это были глаза того, кого он когда-то встретил в таверне «Белая Лошадь»: гордого, ранимого, непостижимого и бесконечно одинокого. И сейчас в этих глазах сияло что-то новое. Что-то тёплое. Живое. — Ты сумасшедший, — выдохнул Морфей, и его голос сорвался на полувсхлип. — Ты… ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты связал себя со мной… навсегда. Ты не знаешь, что такое вечность со мной… я разрушаю всё, к чему прикасаюсь… я… Но закончить он не смог. Его лицо исказилось, и он пошатнулся. Хоб рванулся вперёд, роняя меч. Все силы, что держали Морфея в этой Долине — остатки гордости, воли, упрямства — покинули его разом. Его ноги подкосились, и он начал оседать, словно марионетка, у которой обрезали нити. — Морфей! — Хоб поймал его, не дав упасть на пепельную землю. Ледяное, невесомое тело в его руках было лёгким, как птица, и дрожало так, словно через него пропускали ток. Кожа Сна была белее мела, губы посинели, а его глаза — его прекрасные, звёздные глаза — закатились от изнеможения, ресницы затрепетали, грозя сомкнуться навсегда. — Тише, тише, я держу тебя, — Хоб, не тратя ни секунды, стащил с себя свою старую кожаную куртку — ту самую, в которой ходил уже лет двадцать, — и бережно, словно заворачивая в неё величайшую драгоценность, укутал Морфея. Тонкие плечи утонули в тяжёлой коже, и Хоб прижал его к своей груди, чувствуя, как его собственное тепло передаётся этому ледяному, дрожащему телу. — Ты в порядке. Ты в порядке. Я с тобой. Я больше никуда не уйду. Морфей попытался что-то сказать — его губы шевельнулись, — но сил не осталось даже на шёпот. Только рука, на которой блестело золотое кольцо, слабо, едва ощутимо вцепилась в ворот рубашки Хоба, словно в единственную опору в мире. И тогда Хоб подхватил его на руки. Бережно, как самое хрупкое сокровище, он поднял его — своего Сна, своего незнакомца, своего возлюбленного, — прижимая к груди. Куртка окутывала Морфея, как кокон, и он, чувствуя тепло, наконец позволил себе закрыть глаза, уронив голову на плечо Хоба. — Вот так, — прошептал Хоб, целуя его в висок, в спутанные чёрные волосы, чувствуя на губах соль своих и его слёз. — Вот так, любовь моя. Мы уходим отсюда. Меч, оставленный в камне, мягко замерцал, указывая путь обратно. Хоб зашагал прочь из Долины Стылых Ветров, унося свою драгоценную ношу прочь от пепла, от тьмы, от вечной зимы. Его шаги были твёрды, а сердце билось гулко и сильно, и каждый удар был обещанием. — Я покажу тебе мир смертных, — говорил он тихо, пока нёс Морфея сквозь рассеивающуюся тьму тоннеля. — Настоящий мир. Ты увидишь, как восходит солнце над Темзой, как пахнет дождь в моём саду, как смеются люди в нашем баре. Я сварю тебе чай. Самый обычный, английский, с молоком. Я уложу тебя в постель, и ты проспишь хоть тысячу лет, если захочешь, а я буду рядом. Я больше не дам тебе уйти, слышишь? Никогда. Морфей не отвечал, но его пальцы, всё ещё сжимавшие рубашку Хоба, чуть заметно дрогнули. И на его бледных, искусанных губах — видел бы кто — расцвела крошечная, слабая, но самая настоящая улыбка. Впереди забрезжил свет. Свет мира живых. Они возвращались домой.