Доктор, восстановлю ли я свой рассудок?

Токио встретил их серым небом и мелким, противным дождём. Сынмин стоял у окна в своём номере и смотрел на город. Небоскрёбы уходили в облака, и казалось, что они касаются неба, но Сынмин знал — не касаются. Ничто не касается неба. Небо слишком далеко. Он не спал. Опять. Всю ночь он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как за стеной Хёнджун ворочается на кровати. Нос болел — даже через стену было слышно, как он иногда постанывал во сне. Или не во сне. Может быть, он тоже не спал. — Ты должен был быть с ним, — сказал голос. — Ты должен был сидеть рядом, держать за руку, прикладывать холод. Вместо этого ты сбежал. Как всегда. — Я не сбежал, — мысленно ответил Сынмин. — Он сам сказал идти спать. — Он сказал, потому что не хотел тебя напрягать. Он всегда думает о тебе. А ты о нём? — Я думаю. — Ты думаешь о себе. — Это одно и то же. — Нет. Думать о себе — это эгоизм. Думать о нём — это любовь. Ты не умеешь любить. Сынмин отвернулся от окна и посмотрел на кровать. Белая простыня была измята — он метался во сне, хотя не спал. Просто лежал и метался, как рыба на сухом берегу. — Сегодня концерт, — напомнил голос. — Ты готов? — Нет. — Ты никогда не готов. — Знаю. — Ты упадёшь. — Не упаду. — Упадёшь. Ты уже падаешь. Медленно. По кусочкам. Сначала разум, потом тело. Сынмин провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, горячей — может быть, температура. Может быть, просто усталость. В дверь постучали. — Сынмин? — голос Гониля. — Ты встал? Завтрак через полчаса. — Да, — ответил Сынмин. — Я встал. Он не вставал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. — Ты должен поесть, — сказал голос. — У тебя концерт. Тебе нужны силы. — Да-Да. — Ты никогда не хочешь. — Оставь меня, а. — Я — это ты. Я всегда с тобой. Сынмин закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли круги — красные, жёлтые, зелёные. Как сигналы светофора. Как огни на концерте. — Светофор, — сказал голос. — Красный — стой. Жёлтый — жди. Зелёный — иди. Какой цвет у твоей жизни? — Красный. — Почему? — Потому что я стою на месте. — Ты не стоишь. Ты падаешь. — Одно и то же. Сынмин открыл глаза и встал. Ноги дрожали. Голова кружилась. Он прошёл в ванную, посмотрел в зеркало. Бледное лицо. Красные глаза. Синяки под глазами, как у панды. — Ты страшный, — сказал голос. — Как ты выйдешь на сцену таким? — Выйду. — Тебя увидят фанаты. Они увидят, какой ты страшный. Они перестанут тебя любить. — Они любят не моё лицо. — А что? Твою музыку? Ты забываешь аккорды. Твою улыбку? Ты не улыбаешься. Твой голос? Ты почти не поёшь. — Замолчи. — Не могу. Я — твоя совесть. Я говорю правду. Сынмин умылся холодной водой. Холод отрезвил — на секунду. Потом голоса вернулись. Он оделся, вышел в коридор. Хёнджун стоял у лифта, прислонившись к стене. На переносице — пластырь. Синяки под глазами — не от бессонницы, от удара. — Привет, — сказал Сынмин. — Привет, — ответил Хёнджун. — Как спалось? — Нормально. — Врёшь. — Ты тоже врёшь. У тебя под глазами круги. — Это от удара. — Это от того, что ты не спал. Хёнджун усмехнулся. — Мы оба не спали, — сказал он. — Мы оба врём. Идём уже. Они зашли в лифт. Двери закрылись. Сынмин стоял рядом с Хёнджуном, чувствуя тепло его тела, и смотрел на кнопку первого этажа. — Ты хочешь нажать на неё, — сказал голос. — Ты хочешь, чтобы лифт упал. Чтобы всё закончилось. — Нет. — Хочешь. Ты всегда хочешь, чтобы всё закончилось. Лифт остановился. Двери открылись. Сынмин вышел первым. --- В ресторане отеля было светло и людно. Другие гости завтракали, смеялись, разговаривали. Пахло кофе, беконом, вафлями. Сынмин ненавидел этот запах. Он напоминал ему о том, что нормальные люди едят по утрам. Нормальные люди спят по ночам. Нормальные люди не слышат голосов. — Ты не нормальный, — сказал голос. — Ты никогда не был нормальным. — Знаю. Сынмин сел за стол, где уже сидели Гониль, Чонсу и Гаон. Джуён и Хёнджун подошли позже. — Ты бледный, — сказал Чонсу, глядя на Сынмина. — Я всегда бледный. — Сегодня бледнее обычного. — Не выспался. — Ты никогда не высыпаешься. Сынмин не ответил. Он смотрел в тарелку с рисом и думал, как заставить себя съесть хотя бы ложку. — Съешь, — сказал голос. — Тебе нужны силы. — Не хочу. — Съешь, или я не заткнусь. Сынмин взял ложку, поднёс ко рту. Рис был пресным, безвкусным. Он проглотил, не жуя. — Молодец, — сказал Чонсу. — Ешь ещё. Сынмин съел ещё ложку. Потом ещё. Голова кружилась, но он продолжал, потому что голос в голове требовал. — Ещё. — Не могу. — Ещё. Сынмин съел половину тарелки. Потом отодвинул её. — Всё, — сказал он. Чонсу хотел возразить, но Гониль положил руку ему на плечо. — Хватит, — сказал Гониль. — Он съел больше, чем обычно. Сынмин посмотрел на Джуёна. Тот сидел напротив и смотрел в одну точку — в стену за спиной Сынмина. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Руки дрожали. — Джуён, — позвал Сынмин. Джуён не ответил. — Джуён, — громче. Джуён моргнул и посмотрел на него. — Что? — спросил он. — Ты в порядке? — Да. — Ты смотрел в стену. — Задумался. — О чём? — О всяком. Сынмин хотел спросить ещё, но Гониль встал из-за стола. — Так, — сказал он. — Через час саундчек. Все готовимся. Сынмин, ты сегодня играешь первые партии в «Again? Again!». Чонсу подхватывает, если что. — Если что? — переспросил Сынмин. — Если устанешь. — Я не устану. — Хорошо. Гониль вышел из-за стола. Остальные последовали за ним. Сынмин остался сидеть, глядя на пустые тарелки. — Ты устанешь, — сказал голос. — Ты всегда устаёшь. Ты упадёшь. — Не упаду. — Упадёшь. Сегодня. На сцене. При всех. — Замолчи. — Фанаты увидят. Они будут кричать. Они испугаются. Они перестанут приходить на концерты. — Замолчи! Сынмин ударил кулаком по столу. Тарелки подскочили. Официантка обернулась. — Извините, — сказал Сынмин и вышел из ресторана. --- Концертный зал в Токио был большим — на десять тысяч мест. Сынмин стоял на сцене, смотрел в пустой зал и чувствовал, как подкашиваются ноги. Пустые кресла казались зрителями — тысячами безмолвных глаз, которые смотрели на него и ждали. — Они ждут, когда ты ошибёшься, — сказал голос. — Они пришли смотреть, как ты падаешь. — Фанаты любят нас. — Фанаты любят успех. А ты — неудача. Сынмин сел за синтезатор. Пальцы легли на клавиши. Холодные, гладкие, чужие. — Начинаем, — объявил Гониль. Чонсу отсчитал ритм. Джунхан вступил с гитарой. Гаон — с ритмом. Джуён — с басом. Сынмин играл механически — пальцы двигались сами, без участия мозга. Он смотрел на клавиши, но не видел их. Он слышал музыку, но не чувствовал. — Ты не здесь, — сказал голос. — Твоё тело здесь, а ты — нет. Ты улетел. Туда, где темно. — Я здесь. — Нет. Сынмин пропустил аккорд. Потом ещё один. Пальцы замерли. — Од? — позвал Гониль. Сынмин не ответил. — Од бл..! — Что? — Сынмин моргнул. — Ты пропустил аккорды. — Извините. Задумался. — Не задумывайся. Мы на саундчеке. — Хорошо. Сынмин поднял руки и снова заиграл. Пальцы слушались, но мозг — нет. Мысли были где-то далеко. — Думай о Хёнджуне, — посоветовал голос. — Думай о том, как ты сломал ему нос. Думай о том, как он смотрел на тебя с кровью на лице. — Не хочу. — Думай. — Зачем? — Чтобы не думать о концерте. Концерт страшнее. Сынмин закрыл глаза и попытался представить Хёнджуна. Тёплого. Близкого. С пластырем на переносице. — Он страдает из-за тебя, — сказал голос. — Он страдает, но всё равно рядом. Почему? — Потому что любит. — Ты веришь в это? — Да. — Зря. Сынмин открыл глаза. Саундчек закончился. — Всё готово, — сказал Гониль. — Через два часа сбор за сценой. Все разошлись. Сынмин остался сидеть за синтезатором. — Встань, — сказал голос. — Иди в гримёрку. Тебе нужно привести себя в порядок. — Не хочу. — Ты выглядишь как труп. Фанаты испугаются. Сынмин встал. Ноги дрожали. Он пошёл в гримёрку, шатаясь из стороны в сторону, как корабль в шторм. По пути он встретил Чонсу. — Ты шатаешься, — сказал Чонсу. — Пол скользкий. — Пол не скользкий. Ты шатаешься. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты бледный, шатаешься и смотришь в одну точку. Если тебе плохо, скажи. Мы отменим концерт. — Не отменяйте. Фанаты ждали. — Фанаты поймут. — Не поймут. Они купили билеты. Они прилетели из других городов. Мы не можем их подвести. Чонсу посмотрел на него долгим взглядом. — Ладно, — сказал он. — Но если тебе станет плохо — дай знак. Я подхвачу твою партию. — Спасибо. Сынмин пошёл дальше. Чонсу смотрел ему вслед, и в его глазах была тревога. --- Гримёрка пахла лаком для волос и потом. Сынмин сидел перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Визажист что-то делал с его лицом — тонировал, пудрил, красил. Сынмин не чувствовал прикосновений. Только видел, как его лицо становится чужим — ярким, неестественным, кукольным. — Красивый, — сказал голос. — Сейчас ты красивый. Жаль, что это ненадолго. — Всё ненадолго. — Твоя жизнь — тоже. — Замолчи. Сынмин закрыл глаза. Визажист закончил и вышел. В гримёрку зашёл Хёнджун. — Как ты? — спросил он. — Нормально. — Врёшь. — Ты сегодня только это и говоришь. — Потому что ты только это и делаешь. Хёнджун сел рядом. На его лице был грим — он скрывал синяки, но не скрывал усталость. — У тебя кровь из носа идёт, — сказал Сынмин. — Где? — Хёнджун прикоснулся к лицу. Пальцы окрасились в красный. — Вот. — Сейчас вытру. Хёнджун вытер кровь салфеткой. Нос болел — это было видно по его глазам. — Тебе не надо было выходить на сцену, — сказал Сынмин. — У тебя сломан нос. — Я справлюсь. — Ты справляешься, а я нет. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты сильный. — Я не сильный. Я слабый...Я...сломал тебе нос. Я падаю в обмороки. Я не сплю по ночам. Я слышу голоса... Это прекрасное комбо слабака. Хёнджун взял его за руку. — Слышать голоса — не значит быть слабым, — сказал он. — Это значит быть больным. А болезнь — не слабость. — Тогда что такое слабость? — Сдаться. — Я ведь сдаюсь каждый день. — Нет. Ты встаёшь каждый день. Это не сдача. Сынмин посмотрел на их переплетённые пальцы. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — Что сегодня я упаду. — Я поймаю. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин кивнул. Хёнджун улыбнулся — криво, потому что нос болел, но тепло. — Идём, — сказал он. — Нас ждут. --- Зал взорвался криками, когда они вышли на сцену. Десять тысяч человек. Десять тысяч пар глаз. Десять тысяч улыбок. Сынмин смотрел в толпу и не видел лиц — только разноцветные огни светящихся палочек. — Они смотрят на тебя, — сказал голос. — Все смотрят на тебя. — Я знаю. — Ты боишься. — Да. — Трясёшься. Сынмин стоял за синтезатором и сжимал край панели так, что побелели пальцы. В ушах звенело — не от криков, от чего-то другого. От голосов. — Сыграй, — сказал голос. — Начинай. Чонсу отсчитал ритм. Гитары вступили. Сынмин поднял руки. Пальцы нажали на клавиши. Звук поплыл — не тот, не чистый, с каким-то дребезжанием. Сынмин слышал это, но не мог исправить. — Ты ошибаешься, — сказал голос. — С самого начала ты ошибаешься. — Я знаю. — Весь концерт будет ошибкой. — Замолчи. Голос замолчал. Но шум в ушах остался. Он звенел, гудел, мешал сосредоточиться. Сынмин играл на автомате, не слыша музыки, не чувствуя ритма. — Ты не поёшь, — заметил голос. — Ты открываешь рот, но из него ничего не выходит. Сынмин попытался запеть. Голос сорвался — хриплый, слабый, чужой. — Ты не можешь петь. У тебя нет сил. — Я попробую. — Пробуй. Это бесполезно. Сынмин пел через силу — выжимал из себя звуки, как сок из лимона. Фанаты не замечали — или делали вид. Они кричали, махали палочками, улыбались. — Они не знают, — сказал голос. — Они думают, что ты просто устал. Они не знают, что ты умираешь. — Я не умираю. — Умираешь. Медленно. На глазах у всех. Сынмин посмотрел на Чонсу. Тот играл свою партию, но краем глаза следил за Сынмином. В его взгляде была тревога. Сынмин кивнул ему — едва заметно. «Возьми на себя». Чонсу кивнул в ответ и начал играть громче — подхватил партию Сынмина, не спрашивая, не жалуясь. — Он помогает тебе, — сказал голос. — Он всегда помогает. А ты? Что ты даёшь взамен? — Ничего. — Ничего. Ты берёшь и не отдаёшь. Ты — паразит. — Я не паразит. — Ты сосёшь энергию из всех, кто рядом. Чонсу, Хёнджун, Гаон, Гониль. Даже Джуён, который сам еле стоит. Сынмин посмотрел на Джуёна. Тот стоял с басом, бледный, с красными глазами. Его пальцы двигались по струнам механически — как у робота. — Он тоже сходит с ума, — сказал голос. — Вы оба сходите с ума. Вы тянете группу на дно. — Замолчи. — Не могу. Я — правда. --- Сынмин играл и думал. Думал о том, почему Хёнджуна пустили на сцену с разбитым носом. Думал о том, почему Джуён стоит на ногах, хотя выглядит как мертвец. Думал о том, почему они вообще живы — он, Хёнджун, Джуён, все они. — Потому что вы не умеете умирать, — ответил голос. — Вы слишком трусливы, чтобы умереть, и слишком больны, чтобы жить. — Я не трус. — Трус. Ты боишься даже закрыть глаза. — Я боюсь кошмаров. — Кошмары — это сны. Сны не могут тебя убить. — Могут. — Чем? — Страхом. — Страх не убивает. Страх заставляет страдать. Но ты и так страдаешь. Каждый день. Каждую ночь. Сынмин пропустил аккорд. Потом ещё один. Пальцы перестали слушаться — они просто лежали на клавишах, не нажимая. — Ты остановился, — констатировал голос. — Ты перестал играть. — Я не могу. — Можешь. Ты просто не хочешь. — Я не могу! Сынмин закричал — но не вслух. Внутри. Его пальцы дрожали. Голова кружилась. В ушах звенело так сильно, что он перестал слышать музыку. — Ты падаешь, — сказал голос. — Ты сейчас упадёшь. — Не упаду. — Упадёшь. Твои ноги не держат. Твои руки не слушаются. Твой мозг отключается. Сынмин посмотрел на Чонсу. Тот играл за двоих — его пальцы летали по клавишам, выжимая из синтезатора всё, что можно. — Он устанет, — сказал голос. — Он не сможет играть за тебя весь концерт. — Я знаю. — Тогда играй сам. — Не могу. — Тогда падай. Сынмин поднял руки. Пальцы нашли клавиши. Он нажал — звук получился резким, диссонирующим, как крик. — Крик, — повторил голос. — Ты кричишь музыкой. — Я кричу болью. — Никто не слышит. — Я слышу. — Ты один. Сынмин сыграл ещё несколько аккордов. Голова кружилась. Перед глазами плыли круги — красные, жёлтые, зелёные. — Светофор, — сказал голос. — Красный — стой. Жёлтый — жди. Зелёный — иди. Какой цвет ты видишь? — Красный. — Почему? — Потому что я стою. Потому что я не могу двигаться. Потому что я застрял. — Застрял в чём? — В тебе! Сынмин закрыл глаза. Музыка стала тише — или это уши отключались? — Ты теряешь сознание, — сказал голос. — Это конец. — Блять...нет, — прошептал Сынмин. — Да. Он открыл глаза. Сцена поплыла. Лица участников стали размытыми, как акварель. Фанаты в зале превратились в разноцветные пятна. — Падай, — сказал голос. — Перестань бороться. — Иди к черту — Дава-ай. Сынмин почувствовал, как ноги подкосились. Он упал. --- Мир перевернулся. Сначала Сынмин увидел потолок — огромный, чёрный, с сотнями огней. Потом — лица. Чонсу, который кричал что-то, но Сынмин не слышал. Гониль, который на секунду подскочил как ужаленный. Гаон, который замер с гитарой в руках. И Хёнджун. Хёнджун стоял над ним, и его лицо было белым, как бумага. Нос кровоточил — сквозь пластырь проступила красная полоска. — Сынмин! — кричал Хёнджун так, чтобы этого не было слышно в зале. — Ты слышишь? Сынмин слышал. Но не мог ответить. Язык не слушался. Хёнджун выругался. Громко. Грязно. В микрофон. — БЛЯТЬ! Зал ахнул. Кто-то из фанатов закричал. Кто-то за хлопал. Хёнджун бросил гитару. Она упала на пол с громким стуком, усилители завыли — противный, режущий звук пронёсся по залу. Все замерли. Джуён, стоявший рядом, бросился к Сынмину. Он оттолкнул Хёнджуна — не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся. И подхватил голову Сынмина за секунду до того, как та ударилась об угол синтезатора. — Держи, — сказал Джуён Хёнджуну. — Держи его голову. Хёнджун опустился на колени и взял голову Сынмина в ладони. Кровь из носа капала на лицо Сынмина — красные капли на бледной коже. — Сынмин, — прошептал Хёнджун. — Пожалуйста. Открой глаза. Сынмин открыл глаза. — Привет, — сказал он. — Долбоеб, — ответил Хёнджун и заплакал. На сцене было тихо. Только плач Хёнджуна и шипение упавшей гитары. --- Хёнджун не помнил, как они унесли Сынмина со сцены. Помнил только руки — чужие руки, которые вырывали Сынмина из его рук. Помнил, как кто-то сказал: «Скорая едет». Помнил, как Гониль сжал его плечо и сказал: «Ты должен доиграть концерт». — Я не могу, — ответил Хёнджун. — Можешь, — сказал Гониль. — Сынмину нужна будет помощь. Деньги на лечение. Всё это стоит денег. Мы должны доиграть. Хёнджун смотрел на свои руки. Они были в крови Сынмина. И в своей крови — нос снова кровоточил. — Я не могу, — повторил он. — Можешь, — твёрдо сказал Гониль. — Выбора нет. Хёнджун закрыл глаза. Голос в голове — его собственный голос, не чужой — зашептал: — Он прав. Ты должен доиграть. Сынмин нуждается в тебе. Не в твоих слезах — в твоей музыке. — Заткнись. Не могу я нормально играть в такой обстановке.. — Научись. Ради него. Хёнджун открыл глаза. — Ладно, — сказал он. — Я доиграю. Гониль кивнул и ушёл готовить остальных. Хёнджун остался один за кулисами. Он смотрел в стену и слушал, как шумит зал. Фанаты не знали, что случилось. Им сказали, что Сынмину стало плохо, но он уже в порядке. Всё под контролем. — Ничего не под контролем, — сказал голос. — Всё разваливается. — Я знаю. — Твой нос кровоточит. Ты истекаешь кровью. Ты не сможешь играть. — Смогу. — Свалишься. — Я то куда? Хёнджун вытер кровь рукавом. Футболка была белой — теперь на ней краснело пятно. — Ты выглядишь как жертва, — сказал голос. — Как жертва собственной любви. — Любовь не делает меня жертвой. — Делает. Ты страдаешь из-за него. Ты истекаешь кровью из-за него. Ты играешь концерт из-за него. Где твоя гордость? — В крови. Вместе с носом. Хёнджун усмехнулся. Голос в голове замолчал — или просто устал спорить. Он вышел на сцену. Зал взорвался аплодисментами. Фанаты кричали его имя. Они не знали. Они ничего не знали. Хёнджун взял гитару — другую, не ту, что бросил. Пальцы нащупали струны. Он посмотрел на пустое место за синтезатором. Там, где должен был сидеть Сынмин. — Играй, — сказал голос. — Удачи нам. Хёнджун заиграл. --- Вторая половина концерта была пыткой. Хёнджун играл, пел, улыбался — но внутри него всё кричало. Каждая нота давалась с болью. Каждый аккорд напоминал о страхе. — Ты думаешь о нём, — сказал голос. — Ты всегда думаешь о нём. — Да. — Ты не можешь без него. Ты меня достал с ним. — Не могу. — Ты привязан к нему, как наркоман к игле. — Знаю. — Это больно. — Очень. Хёнджун сыграл соло в «Strawberry Cake». Пальцы летали по грифу, извлекая звуки, которых он сам от себя не ожидал. Зал кричал. Фанаты плакали от восторга. — Они не знают, что ты плачешь, — сказал голос. — Они думают, что ты просто эмоциональный. Они не знают, что у тебя внутри — пустота. — Я не пустой. — Кто ты без Сынмина? — ... Человек? — Вот видишь. Хёнджун закончил соло. Кровь из носа снова пошла — он чувствовал её вкус во рту. Солёный, металлический. — Ты истекаешь кровью на сцене, — сказал голос. — Это красиво. Это трагично. Фанаты будут это помнить годами. — Я не хочу, чтобы они помнили. Я хочу, чтобы Сынмин был здесь. — Его нет. Он в больнице. Может быть, он умирает. — Не говори так. — Правда. Хёнджун сжал гриф так, что побелели костяшки. — Он ведь не умрет. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уверен. — Ты не бог. — Я любящий... Но да, не бог.. Голос замолчал. Хёнджун доиграл концерт. Кровь текла по губам, по подбородку, капала на гитару. Фанаты думали, что это грим — такой концепт, такой образ. Никто не знал правды. Наверное. --- Гониль стоял за сценой и смотрел, как Хёнджун играет соло. Нос Хёнджуна кровоточил. Гитара была в крови. Лицо — бледное, с красными полосами. Но он играл. Он улыбался. Он делал свою работу. — Он молодец, — сказал голос в голове Гониля. Его собственный голос — усталый, спокойный. — Он держится, хотя ему больно. — Он не герой, — мысленно ответил Гониль. — Он просто не умеет сдаваться. — Это и есть героизм. — Нет. Это любовь... Это пиздец. — Любовь делает людей героями. — Иногда. Иногда — мучениками. Гониль посмотрел на зал. Десять тысяч человек. Десять тысяч улыбок. Десять тысяч пар глаз, которые не видели того, что видел он. — Они не знают, — сказал голос. — Они никогда не узнают. — И не надо. — Почему? — Потому что наша боль — наша. Мы не должны делить её с теми, кто не сможет помочь. — Ты мудрый. — Нет, старый. Гониль усмехнулся. Ему было двадцать шесть. Он не был старым. Но иногда чувствовал себя на сто. Концерт закончился. Хёнджун упал на колени на сцене — не в поклоне, а потому что ноги не держали. Фанаты думали, что это часть шоу. Они аплодировали стоя. Гониль вышел за сцену. Парни сидели в гримёрке — бледные, молчаливые. — Это был не концерт, — сказал Гониль. — Это был пиздец. Никто не возразил. Чонсу сидел, уронив голову на руки. Гаон сжимал плечо Джуёна — тот дрожал и смотрел в одну точку. Хёнджун стоял у стены, прижимая к носу окровавленный платок. — Что с Сынмином? — спросил Гониль. — В больнице, — ответил Чонсу. — Врачи сказали, что он в порядке. Потерял сознание от истощения. — От истощения? — Он не спал. Не ел. Его организм просто выключился. Гониль закрыл глаза. — Ты знал, — сказал голос. — Ты знал, что это случится. Почему ты ничего не сделал? — Я пытался. — Недостаточно. — Знаю. Гониль открыл глаза. — Стоит поехать в больницу, — сказал он. — Всем. --- Токийский госпиталь был белым и стерильным. Сынмин лежал на кровати в палате — бледный, с капельницей в руке. Он спал. По-настоящему спал — впервые за долгое время. Без кошмаров. Без криков. Без страха. — Он выглядит спокойным, — сказал голос Хёнджуна. — Он выглядит мёртвым. — Не говори так, — прошептал Хёнджун. — Что? — спросил Чонсу. — Ничего. Просто думаю вслух. Они сидели в коридоре — все, кроме Джуёна. Джуён стоял у окна и смотрел на улицу. Его плечи дрожали. Врач вышел из палаты — японец в очках, с серьёзным лицом. — Вы его группа? — спросил он по-английски. — Да, — ответил Гониль. — Он в порядке. Потеря сознания вызвана хроническим недосыпом и истощением. Мы взяли анализы — всё чисто. Но если он не начнёт спать нормально, последствия могут быть серьёзными. — Какими? — спросил Хёнджун. — Вплоть до летальных. Коридор замер. — Летальных? — переспросил Гаон. — Да. Организм не может функционировать без сна. Если пациент будет продолжать в том же духе, сердце может остановиться. Хёнджун почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты слышал? — спросил голос. — Он может умереть. — Нет блять, не слышал. — Что ты будешь делать? — я ебу? Врач продолжил: — Я выписываю ему снотворные. Их нужно принимать по расписанию. Также рекомендую психотерапию. Пациент упоминал, что слышит голоса. Это может быть следствием недосыпа — слуховые галлюцинации. — Галлюцинации, — повторил Хёнджун. — Да. Они пройдут, когда нормализуется сон. Врач убрал блокнот в карман. Он уже собирался уходить, но остановился, заметив Джуёна. — С вашим другом всё в порядке? — спросил врач, глядя на басиста. Джуён стоял у окна, сжимая подоконник так, что побелели пальцы. Его лицо было белым, глаза — расширенными. Он смотрел в одну точку — туда, где только что стоял врач. — Джуён? — позвал Гаон. Джуён не ответил. — Джуён! — громче. Джуён повернулся. Его глаза были пустыми — но не теми пустыми, которые бывают от усталости. Они были пустыми, как экран выключенного телевизора. Как бездна. Как код, в котором не осталось ни одного живого символа. — Галлюцинации, — сказал Джуён. Голос его был чужим — плоским, механическим, как у робота, у которого садятся батарейки. — Он сказал «галлюцинации». — Да, — осторожно ответил Хёнджун. — Из-за недосыпа. Как у Сынмина. — Как у Сынмина, — повторил Джуён, и его губы сложились в улыбку. Но улыбка была не его. Она была чужой, приклеенной, как маска, которая вот-вот сползёт. — Он слышит, — прошептал голос в голове Джуёна. — Он слышит нас. — Кто? — спросил Джуён вслух. — Что — «кто»? — переспросил Гаон. — Кто сказал «галлюцинации»? Врач? Или вы? — Врач, — ответил Гониль. — Ты слышал. Мы все слышали. — А если не врач? — Джуён сделал шаг вперёд. Его ноги дрожали, но он шёл. — А если я слышу голоса не потому, что не сплю? А если я не сплю, потому что слышу голоса? А если они были всегда? А если они — это я? — Джуён, ты пугаешь меня, — сказал Гаон, подходя к нему. — Я себя пугаю, — ответил Джуён. — Я себя очень пугаю. Он закрыл глаза. Когда открыл их снова, они стали другими. Не пустыми — нет. Они стали полными. Полными чего-то, что не умещалось в человеческом взгляде. Полными кода. --- Мир вокруг Джуёна начал меняться. Не медленно — нет. Не так, как в фильмах, где реальность постепенно расплывается, как акварель на мокрой бумаге. Всё произошло в одну секунду. Щелчок. Переключение канала. Коридор больницы исчез. Вместо него появилась бесконечная плоскость. Белая. Без начала и конца. Без стен, без пола, без потолка. Только белизна, которая светилась изнутри — ровно, пульсирующе, как экран старого телевизора, на который не подали сигнал. — Добро пожаловать домой, — сказали голоса. Они не шептали. Они не говорили. Они транслировались прямо в его мозг — чистым сигналом, без помех. Как цифровое вещание. Джуён посмотрел на свои руки. Они были здесь. Но они были не его. Они состояли из пикселей — маленьких квадратиков, которые мерцали и переливались. — Ты видишь? — спросили голоса. — Ты — код. Ты всегда был кодом. — Я не код, — сказал Джуён. Или подумал. Или напечатал. Он уже не различал. — Ты — строка. Ты — функция. Ты — переменная, которую можно переопределить. Перед ним всплыли символы. Они падали сверху, как дождь — зелёные, как в старых матричных фильмах. 01001001. 00100000. 01100001. 01101101. 00100000. 01100100. 01100101. 01100001. 01100100. Джуён не знал двоичного кода. Но он понимал, что там написано. Потому что это было написано у него в голове. «Я мёртв». — Нет, — поправили голоса. — Не «я мёртв». «Ты мёртв». Разница есть. — Я не мёртв, — сказал Джуён. — Я стою здесь. Я дышу. — Ты дышишь? Проверь. Джуён попытался вдохнуть. Лёгкие наполнились не воздухом — цифрами. Нулями и единицами. Они царапали изнутри, как осколки стекла. — Больно? — спросили голоса. — Это нормально. Боль — это обратная связь. Ошибка в системе. — Какая ошибка? — Ты. Перед ним всплыл символ. Большой. Красный. Пульсирующий. Cm ) 420ti Джуён не знал, что это значит. Но его тело знало. Тело сжалось, свернулось, захотело исчезнуть. — Что это? — прошептал он. — Код смерти. Каждый, кто его видит, умирает. Ты видишь его. Значит, ты уже мёртв. — Я не вижу. Я не смотрю. — Ты смотришь. Ты всегда смотришь. Твои глаза открыты. Джуён попытался закрыть глаза. Веки не слушались. Они были закодированы. Запрограммированы. Они принадлежали не ему. Символов становилось всё больше. Они падали сверху, как снег — красные, зелёные, синие. Void_001. Null. Error_404. 0xDEADBEEF. SYS_DEATH. — Ты видишь? — спросили голоса. — Это твой язык. Язык твоего разума. Ты всегда говорил на нём. Ты просто не знал. — Я не хочу знать. — Ты узнаешь. Мы научим. Перед Джуёном появилась стена кода. Бесконечная. Высокая. Строки бежали вверх, как на старом компьютере, который перезагружают в безопасном режиме. sudo kill -9 Джуён Джуён: процесс не найден Джуён: процесс не определён Джуён: процесс не существует — Ты не найден, — сказали голоса. — Ты не определён. Ты не существуешь. — Я существую! — закричал Джуён. — Докажи. Он посмотрел на свои руки. Они таяли. Пиксель за пикселем. Квадратик за квадратиком. Руки исчезали, и на их месте появлялась пустота — белая, светящаяся, бездонная. — Ты исчезаешь, — констатировали голоса. — Как и должен. — Я не должен. — Должен. Это твоя функция. Твоя цель. Твоя судьба. — У меня нет судьбы. — Есть. Она написана в коде. Перед ним всплыла строка. Короткая. Простая. return 0; Джуён не знал программирования. Но он понял. Возврат к нулю. Обнуление. Конец. — Нет, — сказал он. — Да. — Нет! Он закричал — и крик превратился в смех. Не потому, что ему было весело. А потому что его разум перегрузился. Слишком много символов. Слишком много кода. Слишком много смерти. — Смейся, — разрешили голоса. — Смех — это защитная реакция. Твой мозг пытается сохранить себя. — Зачем? — Чтобы ты дольше мучился. Джуён смеялся и плакал одновременно. Из глаз текли слёзы, из горла вырывался хохот, и всё это смешивалось в один звук — человеческий и нечеловеческий одновременно. Он упал на колени. Белый пол был твёрдым, холодным. Он ударился коленями — боль вспыхнула, острая, настоящая. — Боль — это хорошо, — сказали голоса. — Боль означает, что ты ещё подключён к системе. — Я хочу отключиться. — Мы знаем. Мы поможем. Перед ним снова всплыли символы. Cm ) 420ti. Снова. Void_001. Снова. SYS_DEATH. — Прочитай, — сказали голоса. — Прочитай вслух. — Cm ) 420ti, — прошептал Джуён. Мир взорвался белым светом. --- Глава 48. Реальность — Джуён! — голос Гаона прорвался сквозь белую пустоту. Джуён моргнул. Он стоял на коленях в коридоре токийского госпиталя. Белый пол был холодным — настоящим, не цифровым. Руки были целыми — с пальцами, с ногтями, с кожей. — Джуён, — Гаон опустился рядом с ним, обхватил его лицо ладонями. — Ты слышишь меня? Ты здесь? Джуён смотрел на Гаона. Его лицо было близко — очень близко. Тёплое. Живое. — Я здесь, — сказал Джуён. Голос его был хриплым, чужим. — Что с тобой случилось? Ты смотрел в одну точку и смеялся. Потом упал на колени. Ты что-то шептал. Я не понял ни слова. — Я шептал? — Да. Какую-то тарабарщину. Символы. Буквы. Цифры. Джуён закрыл глаза. В голове всё ещё звенело — но голоса затихли. Или притаились. — Cm ) 420ti, — прошептал кто-то на заднем плане. — Заткнись, — сказал Джуён. — Что? — переспросил Гаон. — Не ты. Гаон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Джуён, — сказал он. — Я боюсь. — Я знаю, — ответил Джуён. В коридоре было тихо. Врач стоял у стены, бледный, с расширенными глазами. Он был не психиатром. Он не знал, что делать. Его пациент лежал в палате с истощением, а другой — на коленях в коридоре — только что разговаривал на языке, которого не существует. — Нужно вызвать психиатра, — сказал врач наконец. — Немедленно. — Нет, — ответил Джуён. — Да, — сказал Гониль. — Ты поедешь к врачу. — Я не сумасшедший, — сказал Джуён. — Я не говорил, что ты сумасшедший, — ответил Гониль. — Я сказал, что тебе нужен врач. Это разные вещи. Джуён посмотрел на него. Гониль был бледен, но спокоен. Как скала. — Ты боишься? — спросил Джуён. — Очень, — честно ответил Гониль. — Но я не отступлю. Джуён кивнул. Гаон помог ему встать. В палате спал Сынмин — спокойный, наконец-то спокойный. Он не знал, что мир снаружи рушился. Хёнджун стоял в дверях палаты, глядя на Джуёна. Его нос всё ещё кровоточил — тонкая красная струйка текла по губе, по подбородку, капала на пол. — Ты как? — спросил Хёнджун. — Я в порядке, — ответил Джуён. — Врёшь. — Все врут. Хёнджун усмехнулся — криво, кроваво. — Это правда, — сказал он. — Все врут. Но некоторые — чтобы защитить. А некоторые — чтобы разрушить. — Ты к кому? — К голосам, — ответил Хёнджун. — Они врут. Не слушай их. — А если они — это я? — Тогда не слушай себя. Джуён посмотрел на него долгим взглядом. — Ты мудрый, — сказал он. — Нет. Я просто устал. Они стояли в коридоре токийского госпиталя. В палате спал Сынмин. У стены застыл врач, который видел слишком много. На полу всё ещё были капли крови — чьей? Джуёна? Хёнджуна? Сынмина? Всех вместе? — Cm ) 420ti, — снова прошептал голос в голове Джуёна. — Заткнись, — сказал Джуён. — Что? — спросил Гаон. — Ничего. Просто… Ничего