Доктор, восстановлю ли я свой рассудок?

Четыре утра — это время, когда мир кажется вымершим. В четыре утра не ездят машины — только редкие такси, которые везут домой запоздавших пассажиров. В четыре утра не поют птицы — они спят, свернувшись в клубки под карнизами. В четыре утра даже фонари на улицах Сеула начинают моргать устало, будто тоже хотят закрыть глаза и провалиться в темноту. Четыре утра — это время Сынмина. Он сидел на подоконнике в коридоре общежития, поджав босые ноги, и смотрел на город. За окном медленно розовело небо — сначала едва заметно, потом всё ярче, настойчивее. Рассвет приближался, но Сынмин не ждал его с радостью. Рассвет означал новый день. А новый день означал новый страх. Он провёл ладонью по лицу — пальцы нащупали мешки под глазами, сухую кожу, потрескавшиеся губы. Он не пил воду уже часов десять. И не ел — ещё дольше. Тело напоминало о себе тупой болью в висках и слабостью в коленях, но Сынмин не обращал внимания. Главная боль была не в теле. Она была в голове. Там, где каждую ночь умирал он сам — от рук человека, которого боялся любить. Сынмин закрыл глаза и откинулся на холодное стекло. Сон не приходил — он и не ждал его. Сон был врагом, который всегда приходил с одним и тем же лицом. Лицом Хан Хёнджуна. — Почему он? — спрашивал себя Сынмин в который раз. — Почему из всех людей на земле мой мозг выбрал именно его? Он не находил ответа. Или боялся его найти. Потому что ответ лежал на поверхности, как острый камень в ручье: Сынмин боялся Хёнджуна не потому, что тот был жестоким. Хёнджун был самым мягким, самым тихим, самым безопасным человеком в группе. Он никогда не повышал голос, не спорил, не лез в душу. Он просто был рядом — тенью, фоном, тёплым присутствием, которое не требовало ничего взамен. И именно это пугало Сынмина больше всего. Потому что если такой человек однажды отвернётся — если даже Хёнджун, самый добрый из всех, сочтёт его недостойным — тогда какой смысл вообще существовать? Сынмин вздохнул и посмотрел на свои руки. Пальцы клавишника — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Он всегда следил за руками, потому что руки были на виду. Руки можно было контролировать. В отличие от снов. — Ещё один день, — подумал он. — Ещё один день притворства. Он сполз с подоконника и босиком прошлёпал в ванную. Включил свет. Посмотрел в зеркало. Зеркало показало ему чужого человека. Бледное лицо с синевой под глазами. Впалые щёки — он похудел за последний месяц, но не замечал этого, пока не увидел. Чёлка свисала на глаза — давно пора подстричься, но Сынмин боялся парикмахерских. Там слишком яркий свет. Там видно каждую пору, каждый прыщик, каждый волосок не там, где надо. — Урод, — сказал внутренний голос. — Ты посмотри на себя. Как можно быть таким страшным? — Я не страшный, — прошептал Сынмин. — Страшный. У тебя нос кривой. У тебя губы тонкие. У тебя кожа как у мертвеца. Кто на такого посмотрит? Кто такого полюбит? — Хватит. — Хёнджун смотрит на тебя, потому что ему жалко тебя. Потому что ты — калека. Потому что ты — обуза. — Я сказал, хватит! Сынмин ударил кулаком по раковине. Фарфор жалобно звякнул, но не треснул. Боль вспыхнула в костяшках — острая, живая, настоящая. Она отвлекла от мыслей. На секунду. Сынмин посмотрел на разбитую кожу. Из царапины сочилась кровь — маленькая, почти игрушечная. — Ты заслужил это, — сказал голос. — Ты всегда заслуживаешь боль. Сынмин сунул руку под холодную воду и замер, глядя, как красные струйки смешиваются с прозрачными и утекают в слив. Он не плакал. Он давно разучился плакать. Плач требовал сил, которых у него не было. --- Хёнджун не спал уже второй час. Он лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и слушал. В общежитии ночью было слышно всё. Как Гониль ворочается во сне через стенку. Как Чонсу разговаривает сам с собой в полусне — бормочет что-то про аккорды и продюсеров. Как в коридоре тихо скрипят половицы под чьими-то босыми ногами. Босыми ногами Сынмина. Хёнджун узнал бы эти шаги из тысячи. Сынмин ходил не как все — мягче, осторожнее, будто боялся потревожить тишину. Его шаги были шагами человека, который привык быть незаметным. Который всю жизнь учился не занимать лишнего места. Сегодня Сынмин ходил по коридору уже в третий раз. Туда-сюда, туда-сюда. Иногда замирал на несколько минут — наверное, садился на подоконник. Иногда уходил в ванную. Потом возвращался. Хёнджун считал. Первый раз — в половине второго. Второй — в три. Третий — в четыре. Каждый раз Сынмин проводил в коридоре минут по двадцать, потом возвращался в свою комнату, и через некоторое время Хёнджун слышал тихий скрип кровати — Сынмин ложился. Но Хёнджун знал, что он не спит. Потому что сам не спал. — Почему ты не идёшь к нему? — спросил внутренний голос. — Он страдает. Ты это знаешь. Ты слышишь его шаги. Ты чувствуешь его страх через стенку. «Потому что он не хочет, чтобы я видел его таким», — ответил себе Хёнджун. — Откуда ты знаешь? «Потому что я знаю его». — Ты ничего о нём не знаешь. Ты просто придумал себе образ и влюбился в него. «Я знаю его пять лет. Я знаю, как он пьёт кофе — с двумя ложками сахара и каплей молока. Я знаю, как он поправляет чёлку перед выходом на сцену — шесть раз, я считал. Я знаю, что он не спит по ночам, потому что ему снятся кошмары. Я знаю, что он ненавидит своё отражение. Я знаю, что он плачет в подушку, чтобы никто не слышал. Я знаю его». — Ты знаешь его боль. Но знаешь ли ты его самого? Хёнджун закрыл глаза. Вопрос был нечестным, потому что ответа на него не существовало. Никто не знает другого человека до конца. Даже себя не знаешь до конца. В коридоре снова скрипнули половицы. Сынмин прошёл мимо его двери. Остановился. Хёнджун замер. Сердце забилось быстрее — так быстро, что стало трудно дышать. «Войди, — мысленно попросил он. — Войди. Скажи что-нибудь. Я не вынесу этой тишины». Сынмин не вошёл. Через несколько секунд его шаги удалились в сторону ванной. Хлопнула дверь. Зашумела вода — Сынмин включил кран, чтобы заглушить звуки. Какие звуки? Плач? Крик? Разговор с самим собой? Хёнджун сел на кровати и уронил голову в ладони. Он чувствовал себя беспомощным. Беспомощным и ненужным, как старая вещь, которую жалко выбросить, но и использовать уже нельзя. — Ты мог бы помочь ему, — сказал голос. — Ты мог бы встать, подойти, обнять. Сказать: «Я здесь, я с тобой, ты не один». — Не могу, — прошептал Хёнджун. — Почему? — Потому что если я подойду слишком близко, он испугается. Он и так боится меня во сне. Если я вторгнусь в его реальность — он начнёт бояться меня и наяву. А я этого не вынесу. — Ты не вынесешь его страха? — Я не вынесу, если он посмотрит на меня с ужасом. Лучше пусть он боится меня во сне, чем наяву. — Это глупо. — Знаю. Хёнджун лёг обратно и повернулся на бок, лицом к стене. Та была холодной и шершавой — штукатурка, которую когда-то давно покрасили в бежевый цвет, а теперь она облупилась и покрылась трещинами. Он провёл пальцем по трещине, повторяя её изгибы. Это было похоже на карту — карту неизведанной земли, где никто никогда не был. Трещина вела к углу, а угол — к окну. Хёнджун посмотрел на окно. За окном светало. Ночь закончилась. Сынмин пережил ещё одну ночь. Хёнджун не знал, радоваться этому или бояться следующей. --- Утром Сынмин вышел к завтраку последним. Он всегда выходил последним. Это была стратегия: когда все уже сидят за столом и заняты едой, они меньше смотрят по сторонам. Меньше замечают его бледность, его дрожащие руки, его запавшие глаза. Сегодня стратегия сработала не полностью. — Ты опять не спал? — спросил Чонсу, когда Сынмин сел на своё место. В голосе Чонсу была тревога, которую он пытался скрыть за беззаботной интонацией. — Спал, — ответил Сынмин, не глядя на него. — Ага, и я король Англии. Чонсу хотел добавить что-то ещё, но Гониль положил руку ему на плечо и покачал головой. Чонсу замолчал, но взгляд его остался обеспокоенным. Сынмин взял палочки и уставился в тарелку. Рис. Омлет. Кимчи. Вчерашний суп, разогретый в микроволновке. Нормальная еда, которую нормальные люди едят по утрам. Сынмин не был нормальным. Он поднёс палочки ко рту, но есть не стал. Просто держал их на весу, делая вид, что жуёт. Голова болела. Во рту пересохло. Каждый кусочек, который он всё-таки заставлял себя проглотить, застревал в горле, как комок ваты. — Ты не голоден, — сказал голос. — Ты никогда не голоден. Твоё тело не хочет еды. Оно хочет исчезнуть. — Я хочу есть, — мысленно возразил Сынмин. — Врёшь. Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Чтобы перестали смотреть на тебя. Чтобы перестали спрашивать, как ты себя чувствуешь. Сынмин опустил палочки и отодвинул тарелку. — Невкусно? — спросил Гаон с другого конца стола. — Не хочется. — Тебе всегда не хочется, — заметил Джуён. Он говорил беззлобно, но Сынмин вздрогнул, будто его ударили. — Оставьте его, — тихо сказал Хёнджун. Все повернулись к нему. Хёнджун редко говорил за столом. Он вообще редко говорил где бы то ни было. И когда он открывал рот, это всегда было весомо. — Человеку может не хотеться есть, — продолжил Хёнджун, не поднимая глаз от своей тарелки. — Это не преступление. Повисла неловкая тишина. Чонсу открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гониль снова остановил его взглядом. Сынмин посмотрел на Хёнджуна. Тот всё ещё не поднимал глаз, но его пальцы, сжимающие палочки, слегка дрожали. «Он защищает меня», — подумал Сынмин. И сразу же другой голос возразил: — Он защищает тебя, потому что ты жалкий. Потому что ты не можешь постоять за себя. — Спасибо, — тихо сказал Сынмин. Хёнджун кивнул — едва заметно, так что никто, кроме Сынмина, не заметил. Завтрак закончился. Все разошлись по комнатам — готовиться к репетиции. Сынмин остался сидеть за столом один, глядя на нетронутую еду. Вошёл Гониль. — Сынмин, — сказал он, садясь напротив. — Можно с тобой поговорить? — О чём? — Сынмин напрягся. — О том, что ты не спишь. О том, что ты не ешь. О том, что ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь. — Я в порядке. — Ты не в порядке. — Гониль говорил мягко, но твёрдо. — Я вижу тебя каждый день. Ты худеешь на глазах. Твои руки дрожат на сцене. Ты путаешь аккорды, которые знал наизусть пять лет назад. Это не «в порядке». Сынмин хотел сказать что-то резкое, огрызнуться, уйти. Но сил не было. — У меня бессонница, — сказал он вместо этого. — И всё. — От чего бессонница? — От усталости. — Сынмин. — От усталости, — повторил он твёрже. — Всё. Гониль посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Но если захочешь поговорить — я здесь. Не обязательно говорить правду. Можно просто побыть рядом. Он встал и вышел. Сынмин остался один. Он снова посмотрел на тарелку. Рис остыл и покрылся корочкой. — Ты обидел его, — сказал голос. — Он хотел помочь, а ты оттолкнул его. Ты отталкиваешь всех, кто пытается к тебе приблизиться. Потому что ты недостоин помощи. — Я знаю, — прошептал Сынмин. Он встал, выбросил еду в мусорное ведро и пошёл готовиться к репетиции. По дороге он столкнулся с Хёнджуном. Тот стоял в коридоре, прислонившись к стене, и делал вид, что смотрит в телефон. — Ты слышал? — спросил Сынмин. — Что? — Мой разговор с Гонилем. Хёнджун помедлил. — Стены тонкие, — сказал он. — Ты поэтому за меня заступился? Потому что знаешь, что я не сплю? — Я заступился, потому что ты выглядел несчастным. — Я всегда выгляжу несчастным, — горько усмехнулся Сынмин. — Нет, — Хёнджун поднял на него глаза. — Иногда ты выглядишь так, будто вот-вот засмеёшься. И это… это очень красиво. Сынмин замер. Сердце пропустило удар. — Что ты сказал? — переспросил он. — Ничего, — Хёнджун опустил глаза и быстро пошёл в сторону студии. — Нам пора. Опоздаем. Сынмин остался стоять в коридоре, чувствуя, как в груди разгорается что-то тёплое, незнакомое, пугающее. «Он сказал, что я красивый, когда смеюсь». — Он соврал, — тут же отозвался голос. — Ты никогда не бываешь красивым. Ты уродлив всегда. — Но он сказал… — Он пожалел тебя. Как жалеют бездомного котёнка. Это не любовь. Это жалость. Сынмин закрыл глаза и прислонился лбом к холодной стене. «Почему ты всегда так делаешь? — спросил он у голоса. — Почему ты разрушаешь всё хорошее, что со мной случается?» — Потому что хорошее — это ложь. А я — правда. И правда в том, что ты никчёмный, страшный, бесполезный человек, который никому не нужен. Сынмин открыл глаза и пошёл в студию. — Иди нахуй.. Ноги были ватными. Голова кружилась. Но он шёл. Потому что если остановится — упадёт. А если упадёт — уже не встанет. --- Они репетировали «Boy Comics». Песня была быстрой, энергичной, с резкими переходами и сложными партиями. Сынмин любил эту песню — в ней было что-то мальчишеское, беззаботное, напоминающее о временах, когда они только дебютировали и мир казался большим, а будущее — светлым. Сегодня он ненавидел эту песню. Каждая нота давалась с трудом. Пальцы не слушались — они стали какими-то чужими, негнущимися, будто у куклы. Сынмин нажимал на клавиши, но звук получался не тот. То слишком резкий, то слишком глухой. — Од, ты в такте? — спросил Гониль. — Да, — ответил Сынмин, хотя знал, что нет. Он отстал на четверть такта. Потом ещё на четверть. Голоса в голове смеялись: — Слабо. Слабо. Слабо. Ты даже играть нормально не можешь. Какой из тебя музыкант? Сынмин сжал зубы и нажал на клавиши сильнее, чем нужно. Звук получился резким, диссонирующим. — Стоп, — Гониль поднял руку. — Од, давай с восьмого такта. Один, два, три, четыре… Сынмин начал играть. На третьем такте его пальцы замерли над клавишами. Он забыл аккорды. Не просто пропустил — забыл. Словно кто-то стёр из памяти все ноты, все аппликатуры, всё, чему его учили годами. — Од? — голос Гониля звучал встревоженно. — Я… — Сынмин посмотрел на свои руки. Они дрожали. — Я не помню. — Что ты не помнишь? — Аккорды. Я забыл, как играть эту песню. В студии повисла тишина. Чонсу переглянулся с Гаоном. Джуён опустил бас. — Давайте с начала, — предложил Гониль. — Все вместе. Медленно. Чонсу отсчитал ритм. Джунхан вступил с гитарой. Гаон — с ритмом. Джуён — с басом. Сынмин поднял руки над клавишами. И не смог их опустить. Он сидел, глядя на чёрно-белые клавиши, и не мог заставить себя прикоснуться к ним. В голове было пусто. Абсолютно пусто. Ни голосов, ни музыки, ни мыслей. Только белый шум. — Од! — Гониль окликнул его в третий раз. Сынмин моргнул. Комната вернулась на место. Ребята смотрели на него. Гониль — с тревогой. Джуён — с недоумением. Хёнджун… Хёнджун смотрел на него так, будто хотел подбежать и обнять, но боялся. — Всё нормально, — сказал Сынмин. — Просто задумался. — Ты уже три раза задумался за последние полчаса, — заметил Джуён. — Оставьте его, — снова сказал Хёнджун. На этот раз Джуён не смолчал. — Хёнджун, ты постоянно говоришь «оставьте его», — сказал он раздражённо. — Может, ему нужна помощь, а не чтобы его оставляли? — А может, ему нужно, чтобы его не трогали? — Хёнджун повысил голос — впервые за всю репетицию. — Может, он устал от того, что все лезут к нему с вопросами? — Ребята, — Гониль поднял обе руки. — Спокойно. — Я не лезу, — Джуён обиженно поджал губы. — Я просто хочу помочь. — Помоги молчанием, — отрезал Хёнджун. Сынмин смотрел на них, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они ссорятся из-за него. Из-за того, что он не может нормально играть. Из-за того, что он сломался. — Видишь? — сказал голос. — Ты разрушаешь группу. Твоя слабость заражает всех. Они скоро начнут ненавидеть друг друга из-за тебя. — Прекратите, — тихо сказал Сынмин. Никто не услышал. — Прекратите! — крикнул он, вставая из-за синтезатора. Все замолчали и уставились на него. — Я… — Сынмин сглотнул. — Я пойду. Мне нужно в туалет. Он вышел из студии, не оглядываясь. В коридоре он прислонился к стене и сполз на пол. Дыхание было частым, поверхностным — паническая атака, с которой он научился жить, но которая никогда не переставала пугать. — Ты убежал, — констатировал голос. — Ты сбежал, как трус. Оставил их ссориться из-за тебя. — Я не трус. — Трус. Ты боишься всего: своего отражения, своих снов, своих чувств. Ты даже боишься сказать Хёнджуну, что он тебе нравится. — Я не… — Сынмин зажмурился. — Я не знаю, нравится он мне или нет. — Знаешь. Просто боишься признаться даже себе. Сынмин закрыл лицо руками. Дверь студии открылась. Вышел Хёнджун. Он не сказал ни слова. Просто сел рядом на пол и прислонился спиной к той же стене. — Ты не трус, — сказал он тихо. — Ты не знаешь. — Знаю. Ты каждый день выходишь на сцену, хотя тебе страшно. Ты играешь, хотя пальцы трясутся. Ты поёшь, хотя голос срывается. Это не трусость. Это мужество. Сынмин поднял на него глаза. — Почему ты так добр ко мне? — спросил он. — Потому что ты заслуживаешь добра, — ответил Хёнджун. — Даже если сам в это не веришь. Они сидели в коридоре, не глядя друг на друга, и слушали, как внутри студии Гониль объявляет перерыв. — Ты плакал? — спросил Хёнджун. — Нет, — соврал Сынмин. — Я слышал, как ты дышишь. Ты плакал. — И что? — Сынмин повернулся к нему. В его глазах была злость — не на Хёнджуна, на себя. — Что ты сделаешь с этой информацией? Пожалеешь меня? — Нет. Просто буду знать. — Зачем тебе знать? — Потому что я хочу знать о тебе всё. Даже то, что ты пытаешься скрыть. Сынмин отвернулся. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты странный, — сказал он. — Знаю, — ответил Хёнджун. — Нет, ты правда странный. Нормальные люди не сидят с теми, кто плачет в коридоре. Нормальные люди делают вид, что ничего не заметили. — Я ненормальный, — сказал Хёнджун. — У меня в прошлом был психоз. Я знаю, что такое бояться собственной головы. Я знаю, что такое просыпаться в холодном поту и не понимать, где реальность, а где бред. Я знаю, что такое ненавидеть себя. И я знаю, что такое чувствовать себя одиноким в комнате, полной людей. Сынмин смотрел на него. Впервые за долгое время он чувствовал, что его понимают. — И что тебе помогло? — спросил он. — Время, — сказал Хёнджун. — И люди, которые не отвернулись. Которые просто были рядом. Которые не задавали вопросов, на которые у меня не было ответов. Он помолчал. — Я хочу быть таким человеком для тебя, — добавил он тихо. — Если ты позволишь. Сынмин хотел сказать «да». Хотел упасть в эти объятия, которые так отчаянно искал годами. Но голос в голове закричал: — Он тебя не спасёт. Никто не спасёт. Ты безнадёжен. — Я подумаю, — сказал Сынмин вместо «да». Хёнджун кивнул. — Я подожду, — сказал он. Они вернулись в студию. Репетиция продолжилась. Сынмин сыграл свою партию — с ошибками, но до конца. А ночью, когда все уснули, он сидел на подоконнике в коридоре и думал о том, что Хёнджун сказал ему. «Я хочу быть таким человеком для тебя». — Он врёт, — шептал голос. — Он просто хочет казаться хорошим. — А если нет? — прошептал Сынмин. — Если нет — ты всё равно не достоин его любви. Сынмин закрыл глаза и заплакал. Тихо, беззвучно, как умел только он. В комнате Хёнджуна скрипнула кровать. Хёнджун не спал. Он слушал. Но не выходил. Потому что иногда любовь — это не героические поступки. Иногда любовь — это просто сидеть в соседней комнате и знать, что он плачет. И не идти к нему, потому что он не готов. --- На следующее утро Сынмин проснулся с чувством, что его переехал поезд. Он не спал. Опять. Точнее, спал, но сон был урывками — по десять-пятнадцать минут, между кошмарами. В последнем кошмаре Хёнджун запер его в звуконепроницаемой комнате и ушёл, оставив одного навсегда. Сынмин проснулся с криком, зажал рот ладонью и долго лежал, слушая, как колотится сердце. Теперь он стоял перед зеркалом и смотрел на лицо, которое не узнавал. Под глазами — синие круги. Глубокие, тёмные, как синяки. Кожа серая, как у больного. Губы потрескались от обезвоживания. — Ты выглядишь как труп, — сказал голос. — Может, пора перестать притворяться и просто лечь и умереть? — Я не умру, — ответил Сынмин зеркалу. — Умрёшь. Все умирают. Ты просто умрёшь раньше, чем остальные. И никто не заплачет. — Хёнджун заплачет. — Хёнджун забудет тебя через неделю. Ты для него никто. Сынмин сжал край раковины и глубоко вдохнул. — Ты не управляешь мной, — сказал он голосу. — Я сам решаю, что делать. — Ты сам не можешь решить, что съесть на завтрак. Какой из тебя хозяин своей жизни? Сынмин не ответил. Он умылся, надел чистую футболку и вышел в коридор. Хёнджун стоял у его двери. — Ты чего? — спросил Сынмин испуганно. — Жду тебя, — сказал Хёнджун. — Ты долго не выходил. Я волновался. — Волновался? С чего вдруг? — Ты всегда долго не выходишь, когда тебе плохо. Я посчитал. Сегодня ты был в ванной двадцать три минуты. На три минуты дольше, чем в прошлый раз. Сынмин смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты считаешь, сколько времени я провожу в ванной? — Да, — сказал Хёнджун без тени смущения. — И сколько раз ты встаёшь ночью. И как долго ты сидишь на подоконнике. И сколько раз ты поправляешь чёлку за завтраком. — Зачем? — голос Сынмина дрожал. — Чтобы понять, когда тебе особенно плохо. Чтобы быть рядом. Сынмин отвернулся. — Не надо быть рядом, — сказал он. — Я сам справлюсь. — Не справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже не справлялся, — тихо сказал Хёнджун. — И мне нужны были люди рядом. Даже когда я говорил, что хочу побыть один. Сынмин молчал. В горле стоял комок. — Пойдём завтракать, — сказал он наконец. — Пойдём, — согласился Хёнджун. Они пошли на кухню вместе — не касаясь друг друга, но как-то очень близко. Чонсу, увидев их, подмигнул Гонилю. Гониль только вздохнул. --- В последующие дни ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Сынмин по-прежнему не спал. По-прежнему не ел. По-прежнему ненавидел своё отражение и боялся снов. Но теперь он знал: Хёнджун рядом. Не рядом в смысле «всегда в одной комнате». Хёнджун не лез, не задавал вопросов, не пытался его «спасать». Он просто был. На репетициях садился так, чтобы видеть Сынмина. На общих обедах оставлял место рядом с собой. В коридоре всегда оказывался на пути, когда Сынмин выходил из ванной посреди ночи. Они почти не разговаривали. Иногда Хёнджун кивал ему, когда их взгляды встречались. Иногда пододвигал чашку с чаем, которую Сынмин не просил. Однажды вечером Сынмин сидел в гостиной один, перебирал ноты и чувствовал, как снова проваливается в темноту. Голоса орали, пальцы дрожали, в груди разрасталась пустота. Он не заметил, как Хёнджун вошёл в комнату. Не заметил, как тот сел на другой конец дивана. Он очнулся только когда услышал тихий звук гитары. Хёнджун играл. Негромко, почти шёпотом. Мелодия была грустной, тягучей — как дождь за окном, который идёт уже второй час. В ней не было слов, но Сынмин понимал её без слов. Она была о боли. О страхе. О том, как тяжело просыпаться каждое утро и делать вид, что ты жив. — Что это? — спросил Сынмин. — Ничего, — ответил Хёнджун. — Просто музыка. — У неё есть название? — Нет. Я ещё не придумал. Сынмин слушал. Мелодия обволакивала его, как тёплое одеяло. Голоса в голове притихли. — Можно я буду слушать это, когда не могу спать? — спросил он. Хёнджун поднял на него глаза. — Я буду играть для тебя каждую ночь, — сказал он. — Если ты захочешь. — Не надо каждую ночь, — Сынмин опустил взгляд. — Я не хочу быть обузой. — Ты не обуза. — Я всем обуза. Посмотри на меня. Я не сплю, не ем, путаю аккорды. Я тяну группу назад. — Ты не тянешь группу назад. Ты болен. Это разные вещи. — Я не болен. — Сынмин. — Я не болен! — Сынмин вскочил с дивана. Глаза горели, кулаки сжались. — Со мной всё в порядке! Я просто устал! Просто у всех бывают сложные периоды! Почему вы все лезете ко мне с этим «что случилось, что случилось»? Хёнджун отложил гитару и встал. — Потому что мы волнуемся, — сказал он спокойно. — Потому что ты нам не чужой. — А если я не хочу, чтобы вы волновались? — А если мы не можем по-другому? Сынмин замер. Хёнджун стоял в двух шагах от него, и его лицо было совсем близко. В тусклом свете гостиной оно казалось вырезанным из дерева — таким же твёрдым, таким же неподвижным. Но глаза — глаза были живыми. В них плескалась такая боль, что Сынмин отшатнулся. — Зачем тебе это? — спросил он. — Зачем ты тратишь на меня время? Есть другие люди. Нормальные. Весёлые. Которые не плачут по ночам и не боятся собственной тени. — Я не хочу других людей, — сказал Хёнджун. — Я хочу тебя. Сынмин почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что ты сказал? — Ничего, — Хёнджун отвернулся и сел обратно на диван. — Забудь. Сынмин стоял посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел сказать что-то, спросить, уточнить. Но голос в голове зашипел: — Он не это имел в виду. Он имел в виду «я хочу, чтобы ты перестал страдать». Он не хочет тебя. Он хочет, чтобы проблема исчезла. — Я пойду спать, — сказал Сынмин. — Спокойной ночи, — ответил Хёнджун, не глядя на него. Сынмин вышел из гостиной и пошёл в свою комнату. Он не спал. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и слушал, как Хёнджун играет на гитаре за стеной. Ту самую мелодию. Без названия. И плакал. --- Это случилось через три дня. Они репетировали «Strawberry Cake». Песня была лёгкой, почти детской — Сынмин любил её за простоту. Сегодня даже ему не нужно было напрягаться, чтобы сыграть аккорды правильно. И всё же он ошибся. Пропустил один переход, задержал паузу на полсекунды дольше, чем нужно. Никто не заметил, кроме него самого. И кроме Хёнджуна, который всегда замечал всё. Но дело было не в ошибке. Дело было в том, что после этой ошибки Сынмин вдруг почувствовал, что его тело перестало ему подчиняться. Пальцы замерли над клавишами. Глаза открылись, но ничего не видели. Уши слышали музыку, но мозг отказывался её обрабатывать. — Ты исчезаешь, — сказал голос. — Наконец-то. — Нет, — хотел сказать Сынмин, но губы не шевельнулись. Он сидел за синтезатором, с открытыми глазами, и его не было. Чонсу заметил первым. — Од? — позвал он. Сынмин не ответил. — Од! — громче. Ничего. — Гониль, — голос Чонсу дрогнул. — С ним что-то не так. Музыка смолкла. Гониль подошёл к Сынмину и наклонился к его лицу. — Сынмин, ты меня слышишь? — спросил он. Сынмин моргнул. Один раз. Два. Взгляд сфокусировался на Гониле. — Что? — спросил он. Голос был чужим — хриплым, далёким. — Ты отключился на минуту. Сидел с открытыми глазами и не двигался. — Я? — Сынмин посмотрел на свои руки. — Я не… я просто задумался. — Ты так не задумываешься, — сказал Джуён. Он стоял с басом в руках и выглядел испуганным. — Всё нормально. Продолжим. — Нет, — сказал Хёнджун. Все повернулись к нему. — Что значит «нет»? — спросил Гониль. — Не продолжим. Он не в себе. Ему нужен отдых. Или врач. Но не репетиция. — Хёнджун, — Сынмин повысил голос. — Не говори за меня. — А кто будет говорить, если ты молчишь? — Хёнджун встал и подошёл к нему. — Ты не ешь, не спишь, падаешь в обмороки на сцене. Ты сегодня смотрел в одну точку минуту, и я не уверен, что ты вообще дышал в это время. — Я дышал. — Я не видел. — Ты не смотрел. — Я всегда смотрю. Они стояли друг напротив друга, и в воздухе между ними искрило напряжение. Чонсу переводил взгляд с одного на другого. Джуён замер с басом наготове. Гониль молчал. — Хватит, — сказал наконец Гониль. — Репетиция закончена. Все по комнатам. — Но мы не доиграли, — возразил Гаон. — Закончена, — повторил Гониль твёрдо. — Идиот, я сказал. Все начали собирать инструменты. Сынмин сидел за синтезатором, не двигаясь. Хёнджун подошёл к нему. — Идём, — сказал он. — Я сам. — Идём, — повторил Хёнджун и протянул руку. Сынмин посмотрел на его ладонь. Широкая, с длинными пальцами гитариста. На подушечках — мозоли от струн. «Если я возьму его за руку, — подумал Сынмин, — это что-то изменит?» — Нет, — ответил голос. — Это ничего не изменит. Ты всё равно останешься один в своей голове. Сынмин не взял Хёнджуна за руку. Он встал сам и вышел из студии. Хёнджун пошёл за ним. Они шли по коридору молча — Сынмин впереди, Хёнджун сзади. Никто не оборачивался. Никто не ускорял шаг. У двери в комнату Сынмин остановился. — Хватит следить за мной, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не слежу. — Следишь. Ты всегда рядом. Ты смотришь на меня на репетициях. Ты сидишь в гостиной, когда я там. Ты выходишь в коридор, когда я не сплю. Ты следишь. — Я волнуюсь. — Не надо. Я не твоя забота. Хёнджун подошёл ближе. Теперь они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Сынмин чувствовал его дыхание на своей шее. — А если я хочу, чтобы ты был моей заботой? — тихо спросил Хёнджун. Сынмин замер. Сердце пропустило удар. Второй. Третий. — Ты не можешь хотеть того, чего не знаешь, — сказал он. — Я знаю тебя пять лет. — Ты знаешь маску. Ты не знаешь меня настоящего. — Тогда покажи, — сказал Хёнджун. — Сними маску. Я не боюсь. Сынмин резко повернулся. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Он видел каждую ресницу Хёнджуна, каждую пору на его коже, каждую трещинку на губах. — Ты должен бояться, — прошептал Сынмин. — Потому что под маской — монстр. — Я видел монстров, — так же тихо ответил Хёнджун. — Я сам был монстром. Ты не сможешь меня напугать. Сынмин смотрел в его глаза и чувствовал, как что-то ломается внутри. Стена, которую он строил годами, дала трещину. — Я не могу, — сказал он. — Я не могу сейчас. Не могу. Он развернулся, зашёл в свою комнату и закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и сполз на пол. — Ты трус, — сказал голос. — Он протянул тебе руку, а ты сбежал. — Я не сбежал. — Сбежал. Как всегда. Как всегда. Сынмин закрыл глаза. За дверью было тихо. Хёнджун ушёл. Или не ушёл? Сынмин не знал. И боялся проверить. Он просидел на полу до самого вечера, слушая, как за окном темнеет небо. В коридоре иногда хлопали двери — Чонсу ходил на кухню, Гониль возвращался с прогулки. Но никто не стучал в его дверь. Никто, кроме Хёнджуна. А Хёнджун не стучал. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене напротив двери Сынмина, и смотрел на деревянную поверхность, за которой скрывался человек, которого он боялся потерять, даже не имея права называть своим. Хёнджун не стучал. Он ждал. Как умел только он.