Нулевой градус касания

Гермиона всегда чувствовала мир как набор острых углов. Чужое плечо, случайно задевшее её в коридоре, ощущалось как ожог. Дружеское похлопывание Рона по спине вызывало судорожный вдох и инстинктивное, почти болезненное желание немедленно отстраниться, спрятаться в кокон из тяжелой мантии, выстроить вокруг себя невидимую, но непроницаемую стену. Она искренне любила своих друзей, они были её опорой и семьей, но их человеческое тепло — живое, пульсирующее, чрезмерное — всегда было для неё слишком «громким», слишком навязчивым.

***

Её личный приговор был вынесен еще в глубоком детстве. Всего одно слово, холодное и острое, как скальпель хирурга, смогло в одночасье разрушить её жизнь, превратив её будущее в череду бесконечных ограничений. — Гаптофобия.— произнес тогда врач, поправляя очки и глядя на маленькую девочку, которая вжалась в угол кожаного кресла. — У вашего ребенка гаптофобия. Судя по тому, как она боится нашего персонала и как остро реагирует на случайные жесты... Из хорошего, на близких и родных у неё проявляется легкая форма, а вот на посторонних — более сложная, патологическая. Мы можем предложить вам курс лечения, он будет медленным, постепенным. Мы не сможем обещать стопроцентный результат, но приложим все усилия, чтобы сделать её жизнь... терпимой. После этого дня её мир бесповоротно разделился на «до» и «после». Будучи совсем маленькой, Гермиона не могла в полной мере осознать тяжесть этого диагноза. Она не понимала значения тех слов, но навсегда смогла запомнить серые, полные затаенного ужаса и страха лица матери и отца. Она не осознавала, что её личное пространство теперь официально отделено чертой, острой и колючей, но уже тогда интуитивно чувствовала: близость равна боли. В то время как другие дети тянулись к объятиям, Гермиона училась маневрировать в толпе так, чтобы ни один локоть, ни одна ладонь не коснулись её кожи.

***

И вот теперь, стоя у массивных дубовых дверей Большого зала, она чувствовала, как внутри тугим узлом завязывается привычная тревога. Гул голосов сотен студентов, снующая туда-сюда толпа — для любого другого это было предвкушением праздничного пира, для неё — полосой препятствий. Гермиона старалась держаться как можно ближе к Гарри и Рону. Они были её «безопасным периметром». К их редким и осторожным касаниям она за годы привыкла, выработала своеобразный иммунитет, хотя в глубине души всё равно мечтала о стерильной дистанции. Она ловила себя на мысли, что ей противно находиться здесь, среди этого копошащегося, потного, шумного человеческого океана. Седьмой курс. Последний год. Эта фраза пульсировала в висках как спасительная мантра. Еще немного, и она сможет навсегда покинуть это место, где личные границы постоянно нарушаются. Она уже рисовала в голове картины своего идеального будущего: удаленная работа в мире маглов, где всё общение сводится к электронным письмам, или, что еще лучше, какой-нибудь забытый богом архив в Министерстве магии. Пыльный, безлюдный отдел, куда годами не ступает нога человека. Место, где её единственными собеседниками будут книги, которые, в отличие от людей, не пытаются взять тебя за руку или обнять при встрече. Она мечтала о жизни, где ей не нужно будет выходить на улицу, где она сможет окончательно запереться в своем безопасном коконе и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не чувствовать на себе чужого, пугающего тепла. Они вошли в Большой зал, который встретил их привычным гулом, звоном столовых приборов и парящими в воздухе тысячами свечей. Для любого другого студента это была атмосфера дома и праздника, но для Гермионы — очередное испытание на прочность. Она привычно скользнула вдоль стены, избегая случайных столкновений с разгоряченными после каникул подростками, и заняла место в самом дальнем конце стола Гриффиндора. Гарри и Рон, уже давно выучившие её негласные правила выживания, сели рядом. Они располагались достаточно близко, чтобы она чувствовала их поддержку, но при этом соблюдали ту важную дистанцию, которая позволяла ей не задыхаться. Они были её живым щитом, между её хрупким внутренним миром и остальной школой. Началась церемония распределения. Шляпа затянула свою очередную речь, но Гермиона почти не слушала. Она была полностью поглощена своими мыслями, которые, словно темные чернила, растекались в сознании. Ей было глубоко плевать, кто из напуганных первокурсников попадет на их факультет, а кто отправится к Слизеринцам. Единственное, что по-настоящему отозвалось внутри тупой, ноющей тревогой — это осознание её статуса старосты. Мысль о том, что ей придется контактировать с младшекурсниками, направлять их, возможно, ловить за рукава мантий в темных коридорах или, что еще хуже, утешать их прикосновением, вызвала у неё резкую дрожь вдоль позвоночника. К горлу подступил знакомый, горький ком тошноты. Она представила десятки маленьких, липких ладошек, тянущихся к ней, и ей захотелось немедленно вскочить и убежать в библиотеку, забаррикадироваться там среди стеллажей. Только осознание того, что эти пугающие обязанности вступят в силу не в эту же секунду, дало ей слабую, едва ощутимую возможность перевести дыхание. Воздух в зале казался слишком густым, пропитанным запахами сотен тел, и Гермиона заставила себя сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы не провалиться в панику.

***

Когда пир подошел к концу, наступил момент, которого она боялась больше всего. Обязоности старосты. Она поднялась со своего места, чувствуя себя как на острие. Опека над первокурсниками прошла как в тумане: она рассказывала им всё, держась на максимально допустимом расстоянии от стайки напуганных детей. Её голос звучал сухо и официально, не допуская фамильярности. — Слушайте внимательно, — бросила она, указывая на портрет Полной Дамы. — Пароль — «Caput Draconis». Располагайтесь, ваши вещи уже в комнатах. И советую лечь пораньше — завтра уроки никто не отменял. Как только последний первокурсник скрылся за дверью спальни, Гермиона почувствовала, как её собственные силы иссякают. Стены гостиной, обычно уютные, сегодня казались слишком тесными. Смех Симуса, громкие споры Рона с Лавандой — всё это било по натянутым нервам. Ей нужна была стерильная тишина.

***

Поздняя ночь застала её в библиотеке. После отбоя замок погрузился в глубокое, тяжелое безмолвие, которое Гермиона ценила превыше всего. Здесь, среди высоких стеллажей и запаха старого пергамента, она чувствовала себя в безопасности. Домашних заданий еще не было, но тревога не давала ей уснуть, поэтому она зарылась в сложные текста по высшей трансфигурации, пытаясь заглушить шум собственных мыслей. Она так глубоко ушла в текст, чертя пометки на полях, что мир вокруг неё перестал существовать. Тихий шелест страниц был единственным звуком, пока... воздух вокруг неё вдруг не изменился. Это не было похоже на приближение человека. Не было слышно ни шагов, ни шороха мантии, ни скрипа пола. Просто в какой-то момент пространство за её правым плечом внезапно заледенело. Гермиона замерла, почувствовав, как по её затылку прошелся поток холодного, почти неестественно неподвижного воздуха. Кто-то навис над ней, нарушая её личную зону комфорта, но странное дело — её кожа не отозвалась привычным «ожогом» и тошнотой. Вместо липкого человеческого тепла она почувствовала лишь прохладу. Резко обернувшись, Гермиона едва не вскрикнула. В нескольких сантиметрах от её лица находилась профессор Беллатрикс Блэк. Женщина стояла, слегка склонившись над столом, и её бледный профиль в свете единственной свечи казался высеченным из мрамора. Беллатрикс даже не взглянула на ученицу. Её длинные, тонкие пальцы, медленно перевернули страницу книги. Гермиона затаила дыхание, вжавшись в спинку стула. Она ждала выговора, снятия баллов, крика, но Блэк лишь равнодушно скользила глазами по сложным схемам заклинаний, словно Грейнджер была пустым местом или частью мебели. Тишина затягивалась, становясь почти осязаемой. Профессор читала медленно, впитывая информацию, и в этой близости не было ничего от той суеты, которую Гермиона так ненавидела в людях. Спустя несколько минут, показавшихся Гермионе вечностью, Беллатрикс наконец выпрямилась. Её движения были до жути плавными и лишенными какой-либо суеты. Она повернула голову, и её темные, бездонные глаза на мгновение зацепились за расширенные зрачки девушки. Лицо профессора оставалось непроницаемой маской. — Грейнджер, — голос Беллатрикс прозвучал низко и холодно, резонируя в пустой библиотеке. — Завтра первым уроком Защита от Темных искусств. Опозданий я не прощаю. Она сделала паузу, и в её взгляде промелькнуло нечто странное — не то любопытство, не то холодный расчет. — Спокойной ночи. Не дожидаясь ответа, Блэк развернулась и растворилась в тенях между стеллажами так же бесшумно, как и появилась. Гермиона осталась сидеть в одиночестве, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее, но кожа, которой коснулся холодный воздух от мантии профессора, почему-то больше не зудела от желания быть немедленно вымытой. Напротив, этот холод оставил после себя странное чувство умиротворения, которое пугало её не меньше, чем сама Беллатрикс.

***

Первая неделя учебы пронеслась серой полосой, сотканной из привычных ритуалов. Для Гермионы это было время восстановления её внутреннего мира. Она жила по четко выверенному графику: отстраненные лекции, где она записывала каждое слово, обеды в самом углу стола, и наконец благословенные часы в библиотеке. Вечера в гостиной Гриффиндора она проводила за плотным кольцом учебников, которые служили ей своего рода забором от окружающих. Рон и Гарри уже не пытались втянуть её в общие посиделки, понимая, что тишина для неё — не каприз, а насущная потребность, в начале года всегда так было, нужно просто привыкнуть ко всему заново. *** Беллатрикс Блэк, в свою очередь, вела ЗОТИ так, словно преподавала искусство выживания в ледяной пустыне: жестко, по делу и без единого лишнего движения. Холодная, почти статичная аура Блэк действовала на неё как анестезия, поэтому уроки ЗОТИ и были у девушки самыми любимыми, на них она могла дышать спокойнее.

***

Наступила пятница — сдвоенный урок защиты. Тема была сложной: невербальные щитовые чары. В кабинете стоял шум от взмахов палочек и приглушенных заклинаний. Гермиона практиковалась в паре с Невиллом. Тот, как всегда взволнованный присутствием строгой Беллатрикс, слишком резко взмахнул палочкой, отражая учебное заклинание, после чего то отлетело к столу, и один из острых краев старинного пергамента, на котором были записаны формулы, отлетел, и, словно лезвие бритвы, прошёлся Гермионе по ладони. Всё произошло в полной тишине. Глубокий порез мгновенно наполнился густой, ярко-алой жидкостью. Капля крови сорвалась с её кожи и разбилась о каменный пол. В ту же секунду воздух в кабинете словно выкачали насосом. Беллатрикс, которая до этого момента стояла у соседнего ученика, оказалась рядом с Гермионой за долю секунды. Это не был бег. Это было смазанное, хищное движение, которое человеческий глаз просто не успевал зафиксировать. Возникшее рядом тело профессора принесло с собой волну такого сильного холода, что у Гермионы перехватило дыхание. Зрачки Блэк расширились настолько, что почти полностью поглотили радужку, превратив глаза в две бездонные черные дыры. Её ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. Запах крови Гермионы — чистый, терпкий, с едва уловимым ароматом чего-то сладковатого — заполнил легкие вампира, выбивая из-под ног привычную почву самообладания. — Мисс Грейнджер, — голос Беллатрикс прозвучал надтреснуто, в нем прорезались странные, вибрирующие нотки. Она не коснулась руки Гермионы, но её близость была осязаемой. Беллатрикс выхватила из кармана мантии чистый платок и, не глядя на девушку, прижала его к ране. Её пальцы дрожали — мелкая, едва заметная дрожь, несвойственная этому ледяному существу. — Свободны. Все свободны. — резко бросила Блэк, не оборачиваясь к классу. Студенты, напуганные внезапной вспышкой ярости в её тоне, начали спешно собирать вещи. Она видела, как Беллатрикс резко отвернулась, сжимая в руке уже пропитавшийся кровью лоскут ткани, который она буквально вырвала из пальцев Гермионы, когда кровь остановилась. «Что это с ней...»

***

Вечером, возвращаясь за забытым учебником к кабинету ЗОТИ, Гермиона увидела через приоткрытую дверь то, что заставило её сердце пропустить удар. В полумраке класса, у камина, стояла Беллатрикс. В её руке был тот самый платок. Она не сжигала его — по крайней мере, не сразу. Рассмотрев его на последок, профессор, резким движением, швырнула платок в ярко оранжевое пламя камина, наблюдая, как огонь пожирает следы чужой жизни. Гермиона поспешила уйти, пока её не заметили. В голове роились сотни вопросов. Почему такая реакция на обычный порез? Почему она двигалась так быстро? Но усталость и навалившаяся подготовка к домашним заданиям начали медленно стирать остроту этого момента. Или может что то заставило её забыть и зарыть этот момент куда поглубже в сознание. «Просто она ненавидит грязь в своем кабинете», — уговаривала себя Гермиона.

***

Остаток вечера прошел для Гермионы в странном, липком оцепенении. Она сидела в гостиной Гриффиндора, уставившись в одну точку на странице учебника, в то время как порез на ладони слабо пульсировал под свежей повязкой. Странно, но она не чувствовала привычного в таких случаях отвращения. Обычно любая ситуация, связанная с физической уязвимостью в присутствии других, заставляла её кожу зудеть от дискомфорта, но сейчас в голове раз за разом прокручивался тот момент в кабинете. Холод. Это был не просто сквозняк из разбитого окна. Это был монументальный, древний холод, который исходил от профессора Блэк. И то, как она двигалась и вела себя… — Миона, ты вообще здесь? — голос Рона прозвучал слишком громко, заставив её вздрогнуть. Он потянулся было, чтобы коснуться её плеча, но Гермиона рефлекторно качнулась в сторону, избегая контакта. Рон вздохнул, привычно убирая руку. — Прости. Я просто хотел спросить, что там Блэк тебе наговорила? Она выглядела так, будто сейчас котел взорвет. Даже Малфой притих. — Ничего особенного, Рон, — быстро ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она просто не выносит беспорядка на уроках. Ты же знаешь её дисциплину. Гарри, сидевший напротив и протиравший очки, внимательно посмотрел на неё. — Она была... странной. Ты заметила, как она на тебя смотрела? У неё глаза стали почти черными. Сивый, конечно, псих, но Блэк иногда пугает меня даже сильнее. В ней будто есть что-то... неживое. Гермиона лишь неопределенно кивнула, утыкаясь в книгу. «Неживое». Слово Гарри попало в самую цель. Ночью ей не спалось. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела бледные пальцы, сжимающие её окровавленный платок. Она чувствовала ту мелкую дрожь, которая сотрясала руки профессора. Это не была дрожь страха или отвращения. Это было что-то другое. Гермиона встала с постели и подошла к окну спальни. Луна заливала запретный лес мертвенно-белым светом. Где-то там, в темноте деревьев, вероятно, бродил Сивый — монстр, из-за которого в школе ввели комендантский час и наняли пару человек из Аврората. Почему-то сейчас, глядя на черные силуэты сосен, Гермиона думала о том что Беллатрикс Блэк — единственный человек, в чьем присутствии её фобия почти что исчезала. Тишина Беллатрикс не давила. Её холод не обжигал. Она коснулась забинтованной ладони. Порез заживал удивительно быстро, но внутри росло беспокойное чувство, что эта неделя была лишь затишьем перед чем-то необратимым. Она пыталась убедить себя, что это просто шок от произошедшего, что её мозг ищет объяснения странному поведению профессора, но интуиция подсказывала: тайна Блэк гораздо глубже, чем просто холодящий душу характер. Ей нужно выяснить всё. И самое пугающее было в том, что Гермионе — впервые в жизни — хотелось не спрятаться от этой тайны, а подойти к ней поближе. На расстояние вытянутой руки. Туда, где заканчивается тепло и начинается чистый, спокойный лед. Холод Блэк был не просто отсутствием тепла. Это был холод охотника, который только что почувствовал запах самой желанной добычи. И этот охотник почему-то не вызывал у неё желания бежать.