Тысячу раз нужен

Тысячу раз нужен. Операционная «Склифа» давно остыла, а Марина всё стояла под душем у себя в ординаторской, смывая чужую кровь с рук. Не физическую — ту, внутреннюю, что кипела в ней уже третьи сутки. Она не спала. Не потому, что дежурство. Потому что впервые за два года их странного, яростного, раздирающего обоих романа… она была не права. Олег Брагин. Коллега, блестящий хирург, мужчина, которого она привыкла считать кремнем, а оказалось — внутри у него тоже есть трещины. В прошлую пятницу она сорвалась. При всём отделении. Наорала на него за то, что он взял на себя её сложного пациента, пока она зашивала другого. «Не лезь не в своё дело! Я не нуждаюсь в твоей опеке, понял?! Мне не нужен ни твой скальпель, ни твой член, если ты путаешь постель с работой!» Он тогда побледнел так, как она никогда не видела. Собрал историю болезни, молча положил ей на стол и ушёл. Не разговаривал с ней пять дней. Пять дней ада. Он обходил её в коридорах, как живую мину, и на просьбы помочь отвечал ледяным: «Обратитесь к заведующему. Я занят». Марина привыкла, что её боятся. Уважают. Ненавидят иногда. Но когда Олег смотрел сквозь неё… Внутри что-то оборвалось. Что-то, что она даже самой себе боялась назвать любовью. Слишком пафосно для двух циников в белых халатах. И сегодня она решилась. На унижение. На капитуляцию. Но на своих условиях. Вечер. Её «Ауди» паркуется у его дома. Марина выходит из машины. На ней длинное черное пальто — прямое, дорогое, с запахом, которое она купила в Милане, но ни разу не надела. Туфли — лодочки, лак, шпилька двенадцать. Волосы распущены, падают на плечи тяжёлой волной русого шёлка. Макияж — только тушь и помада цвета переспелой вишни. Под пальто — ничего. Ничего, кроме белья. Красного. Не пошлого, а роскошного — как пожар на снегу. Французское кружево, ручная работа, трусики-стринги, которые оставляют ягодицы почти голыми, и лиф-балконет, поднимающий грудь так, что она сама себе кажется античной статуей, сошедшей с пьедестала. Она не дрожит. Плечи расправлены. Её лицо — маска хирурга перед сложной операцией: никаких эмоций, максимум концентрации. Но внутри — тряска. Потому что Олег может не открыть. Может вышвырнуть её вещи, сказав, что всё кончено. Может… Она звонит в домофон. Тишина. Потом хриплый, уставший голос: — Слушаю. — Открой, Олег. — Она не спрашивает. Она приказывает. Но в конце фразы невольно проскальзывает мольба. Долгая пауза. Щелчок замка. В его квартире полумрак. Он сидит в кресле, в расстегнутой рубашке, с бокалом виски, и не встаёт, когда она заходит. Смотрит исподлобья — тяжело, зло, выжидающе. За три дня он осунулся. Под глазами синева — он тоже не спал. И это делает её шаткую уверенность ещё шатче. — Олежка… — она закрывает дверь, но не щёлкает замком. Чтобы он знал: она не в ловушке, она сама пришла. — Ко мне? — Он делает глоток, не предлагая ей. — Ты ошиблась этажом. Твой пациент — на третьем, в реанимации. Или ты пришла меня дорезать? Скальпель не забыла? Удар ниже пояса. Она заслужила. — Я пришла извиниться, — тихо говорит Марина и медленно, так, чтобы он видел каждое движение, развязывает пояс пальто. — Не перебивай. Просто слушай. Пальто распахивается. Ткань скользит с плеч, падает к ногам лужей чёрного бархата. Олег замирает с бокалом у губ. Виски не проливается — чудо. Она стоит перед ним в одном красном кружеве. Тело — работа скульптора и годы голодания по ночам после тяжёлых операций. Высокая грудь, острые соски, угадывающиеся сквозь узор. Плоский живот с едва заметной мышцей — наследие пилатеса. Бёдра — узкие, сильные, повёрнутые чуть вперёд, так, что тень между ног проступает сквозь кружево трусиков. Кожа бледная, как фарфор, и на ней — ни одной лишней родинки. Только шрамы. Маленький на ключице — ещё с ординатуры, и длинный, белесый на левом боку — аппендэктомия , которую ей делал он же. Олег тогда дрожал над скальпелем. — Ты была права, — цедит он сквозь зубы, не в силах оторвать взгляд от её тела. — Я не лез в твоё дело. Я просто… — он замолкает, сглатывает. Наливает себе ещё виски, но не пьёт. — Я была не права, — перебивает Марина. Она подходит ближе. Шпильки цокают по паркету — каждым шагом отмеряя его самообладание. — Наорала на тебя при всех. Сказала гадость. Про… про то, что путаешь. — Про мой член, — жёстко заканчивает он. Отставляет бокал. Встаёт. Теперь она смотрит на него снизу вверх — он выше на полголовы, шире в плечах, и запах его одеколона ударяет в голову. — Ты сказала, что тебе не нужен мой член, Марина. Приятно слышать женщине, в постели с которой я… ты знаешь, что я делал. Чем я тебя зализывал после смерти той девчонки, помнишь? Когда ты рыдала у меня на плече? Или это тоже было лишним? Она молчит. Её глаза предательски влажнеют, но она не позволяет слезам течь. Не здесь. Не сейчас. — Я дура, — выдыхает она. — Гордая, конченная дура. Ты хотел помочь, а я… Олег, я привыкла, что я — лучшая. Что я не нуждаюсь ни в ком. А с тобой… с тобой я чувствую себя слабой. И это бесит. Но это не значит… — она кладёт ладонь ему на грудь, поверх рубашки, чувствует, как бьётся сердце — учащённо, как у загнанного зверя. — Это не значит, что ты мне не нужен. Тысячу раз нужен. Он перехватывает её запястье. Сильно, почти до боли. — Извинись, — рычит он тихо. — Не так, как перед завотделением. Как перед мужчиной, который тебя… — он не договаривает. Сжимает её руку так, что хрустят косточки. — Извини, — шепчет Марина. — Прости меня, дуру. Я больше никогда… Олег, я не хочу, чтобы ты на меня не смотрел. Я без твоего взгляда как без скальпеля. Слепну. Она встаёт на цыпочки и целует его. Нежно, в уголок губ — так она никогда не целовала. Без напора, без власти. Прося. И это ломает его. — Чёрт с тобой, — выдыхает он ей в рот и рывком прижимает к себе, сминая кружево лифа. — Но сейчас ты поплатишься. За пять дней молчания. За то слово при всех. За то, что заставила меня ревновать к скальпелю. Он толкает её к стене — резко, так, что стук лопаток о штукатурку отдаётся в ушах. Вгрызается в шею — не целует, кусает, оставляя след, который не скроет никакой воротник. Марина вскрикивает — от боли и наслаждения одновременно. — Ты хотела жестокости? — шепчет он, разрывая трусики пальцами — кружево трещит, как бумага. — Получи. Но сначала — сними лиф сама. Я хочу смотреть, как ты просишь, разделась. Она не спорит. Повинуется. Медленно заводит руки за спину, расстёгивает застёжку — кружево падает к ногам. Грудь выскальзывает — напряжённая, живая, с сосками-вишнями. Она смотрит ему в глаза, гордо подняв подбородок, но в теле — дрожь. Желание. Влажность между ног, которую он уже чувствует, проведя ладонью по животу ниже, к тому месту, где только что была ткань. — Ты хочешь меня? — спрашивает он, почти издеваясь. Пальцы скользят по влажным складкам — одно касание, второе, она выгибается дугой. — Хочу, — выдыхает она, царапая стену ногтями. — Олег, хочу, прекрати… — Нет. — Он отстраняется на секунду, снимает ремень с брюк. Кожаный, тяжёлый. — Повернись. Руки на стену. Марина поворачивается. Её идеальная спина, ямочки над поясницей, округлые ягодицы — теперь без трусиков. Она послушно кладёт ладони на холодную стену, ждёт. Сердце колотится где-то в горле. Первым ударом ремня по ягодицам — не сильно, скорее дразняще — она издает сдавленный стон. Вторым — звонче, оставляя красную полосу на белой коже. Она не просит пощады. Она сама хотела этого наказания. — Считай, — приказывает он. — Один, — шепчет она. Удар. — Два. — Ещё удар, она вскрикивает звонче. — Три. Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Он отбрасывает ремень, прижимается к ней сзади. Его эрекция упирается ей в копчик — он всё ещё в брюках, она — абсолютно голая, только туфли. — Чего ты хочешь, Нарочинская? — Тебя, — выдыхает она, поворачивая голову, встречая его губы в полупоцелуе-полуукусе. — Внутри. Грубо. Сейчас. Он не заставляет ждать. Рывком спускает брюки, освобождая себя — твёрдый, горячий, весь в венах. Одним толчком входит в неё — до конца, насколько возможно. Она вскрикивает — резко, нестерпимо сладко. Стена холодит ладони, а внутри — огонь. — Моя, — рычит он, двигаясь жестко, ритмично, почти выходя и снова вбиваясь по самую рукоять. — Слышишь? Моя. Не смей меня отталкивать. Никогда. — Твоя, — стонет она, откидывая голову ему на плечо, позволяя целовать шею, позвонки, лопатки. Её уже трясёт — оргазм накатывает огромной волной, и она не может его сдержать. Она кричит — громко, как на операционной, только это крик удовольствия, а не боли. Он кончает следом, сжимая её бёдра так, что наутро останутся синяки — следы пальцев. Десять маленьких гематом. Её украшение. Они сползают на пол, в ворох одежды и растерзанного белья. Марина лежит на спине, глядя в потолок, и впервые за три дня улыбается — настоящей, не дежурной улыбкой. Олег лежит рядом, приподнявшись на локте, водит пальцем по красным полосам на её ягодицах — нежно, почти благоговейно. — Дура ты, Марина, — говорит он беззлобно. — Красивая, талантливая, но дура. — Знаю, — она притягивает его за шею, целует в нос, в щёку, в губы — долгим, обещающим поцелуем. — Прости меня. — Простил уже. — Он касается её шрама на боку — того, что сам зашивал. — Но под пальто — только красное бельё. Договорились? Чтобы я знал: ты пришла мириться. Она смеётся. Низко, хрипло, очень сексуально. — Договорились, доктор Брагин. А теперь — отнеси меня в душ. У нас обоих завтра плановая, и если мы проспим из-за этого… — она кивает на разбросанные клочки кружева. — Я отмажу, — усмехается он, поднимая её на руки. Легкую, как перо. — Любимую женщину главного хирурга не трогают. Она молчит, уткнувшись носом ему в шею. Счастливая, униженная, наказанная, прощённая. И немного испуганная тем, как сильно она его любит. А за окном всё так же падает снег, такой же белый и холодный, как их халаты. Но здесь, в этой квартире, было жарко. Как в аду. Или в раю. — Кстати, — шепчет она, когда он ставит её под горячие струи. — Красное бельё я купила сегодня. Специально для тебя. — Умница, — он прижимает её к кафельной стене, уже снова твёрдый, и Марина понимает, что операционная подождёт. Что есть вещи поважнее скальпелей и спасённых жизней. Например, прощение. Поданное в красном кружеве, с битым сердцем и целой гордостью напополам.