Элизиум

POV Лэйн

В комнате душно. После всей этой истории с подвалом прошло уже несколько дней. Девочки сидят, пьют чай, Агата пытается шутить, но ее голос дрожит. Вики смотрит в окно, Одри уткнулась в телефон, но я вижу, что она не читает. Каждая из нас старается делать вид, что это временно, всё скоро наладится, полиция разберётся, а преступника вот-вот поймают. Но это не так. Совсем не так. Реальность куда более жестокая и суровая. И в глубине души я понимаю, что ничего не будет хорошо. Девочки, уверена, тоже. Мне нужно выйти. Я выскальзываю тихо, как привыкла за годы жизни с матерью, когда любое лишнее движение могло разбудить пьяное чудовище. Девочки не замечают. Они заняты своим страхом, своей болью. А у меня... у меня внутри пустота. Та самая, которая приходит, когда страха становится слишком много, и он перестает быть страхом, превращаясь в ледяное спокойствие. Коридоры академии пусты. Комендантский час уже начался, но я умею быть незаметной. Шаги мягкие, дыхание тихое, сама – тень среди теней. Я иду по территории, обходя пятна света от фонарей, держась стен, углов, кустов. Мне не страшно. Или страшно настолько, что я перестала это чувствовать. Ноги сами несут меня к подвалу корпуса «Муза». Я не планировала, просто... оказалась здесь. У входа – полицейские. Трое. Они что-то обсуждают, один светит фонариком вниз, в темноту. Значит, добрались. Странно, что только сейчас. Или не странно? Может, они знали о ходах и раньше, но не хотели лезть? Может, их кто-то отправил только сегодня? Я жмусь к стене, замираю. Полицейские говорят тихо, но в ночной тишине слова разносятся далеко. – ...уже третью ночь лазаем, ничего. – Начальник сказал проверить все. До самого озера. – До утра не управимся. Я слушаю, и в голове складывается картинка. Они идут к озеру. По проходам. Если я пойду лесом, напрямую, может, успею раньше. Или найду то, что они пропустят. Решение приходит мгновенно. Я разворачиваюсь и иду в лес.

***

Здесь темно. Не так, как в городе, когда небо подсвечивает городская иллюминация. Здесь – чернота. Абсолютная, густая, почти осязаемая. Луна спряталась за тучами, звезд не видно. Я иду на ощупь, выставив руку вперед, чтобы не врезаться в дерево. Ветки хлещут по лицу, по рукам, ноги проваливаются в рыхлый снег, под которым – ледяная корка. Тишина. Даже ветра нет. Только мое дыхание, только сердце, которое колотится где-то в горле, и этот звук кажется оглушительным. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. Ничего. Абсолютная, мертвая тишина. По телу бегут мурашки. Не от холода – от чего-то древнего, животного, что живет в самом глубоком слое сознания и кричит: «Ты здесь не одна». Я иду дальше. Быстрее. Ноги скользят, я хватаюсь за стволы, чтобы не упасть. Лес вокруг – черные силуэты, сплетенные ветви, паутина теней. Кажется, что они движутся. Кажется, что за мной следят. Глупость. Паранойя. Но от этого не легче. Я почти дохожу до озера, когда замечаю что-то в кустах. Белое. Светлое пятно среди черноты. Подхожу ближе, наклоняюсь. Кроссовок. Мужской. Большой, сорок второй, наверное. Грязный, в снегу, но не старый. Шнурок развязан, язычок выбился. Я смотрю на него и чувствую, как внутри закипает знакомая лихорадка. Чей? Когда потерял? Почему здесь, в лесу, у озера, где нашли тело? Я должна оставить его. Полиция заметит, это поможет расследованию. Это правильное решение. Разумное. Безопасное. Я засовываю кроссовок в рюкзак. Потому что я хочу знать. Потому что обладание информацией – единственное, что дает мне иллюзию контроля. Потому что, если я оставлю его здесь, он может исчезнуть. Как Чейз. Как все улики, которые пропадают в этой академии. Мне не хочется думать, что убийца находится в стенах нашего учебного заведения, в месте, где мы живём, спим, едим…но не могу. Я думаю об этом. Каждый божий день. Перед глазами постоянно тот силуэт в капюшоне, особенно по ночам. Он где-то рядом, я чувствую. Выпрямляюсь и тут же чувствую это. Взгляд. Тяжелый, горячий, он упирается мне в спину, между лопаток. Чувствую, как по телу проступает холодный пот, ладони становятся мокрыми от волнения. И холодно, чёрт, как же холодно стало. Я замираю, медленно оборачиваюсь. Никого. Только деревья, только чернота, только тишина. Показалось. Должно быть, показалось. Иду дальше. К озеру. Каждый шаг дается с трудом, ноги ватные, руки дрожат. Взгляд не отпускает. Он скользит по моей спине, по шее, по затылку. Я чувствую его кожей, волосами, каждой клеткой. Перед глазами снова тот день, неизвестный в капюшоне, похищенные препараты. И тьма. Кромешная тьма. Что тогда, что сейчас. Но среди непроглядной черноты я отчётливо вижу ЭТО. Тень. Я вижу ее краем глаза. Слева, между деревьями. Высокая. Темная. Она стоит и смотрит. Сердце пропускает удар. Потом колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Бежать. Надо бежать. Не к озеру – там тупик. Назад, к академии, к свету, к людям. Я знаю, хоть преступник в стенах академии, там гораздо безопаснее. Он не станет убивать на виду, не будет так глупо подставляться. А вот лес…лес идеальное место для очередного убийства. И единственно возможная его цель сейчас я. Тут же срываюсь с места. Ветки хлещут по лицу, но я не чувствую боли. Ноги скользят, я падаю, вскакиваю, бегу дальше. Оглядываюсь. Человек в капюшоне. Он не бежит – идет. Медленно, уверенно. Как будто знает, что я никуда не денусь. Он уверен, что я не смогу сбежать, что не позову на помощь, ведь здесь, в лесу, мне звать некого. Он так уверен в себе и своих действиях, что липкий ужас сковывает всё тело. Мне страшно. Просто до одури страшно. Я бегу быстрее. Легкие горят, в боку колет, перед глазами плывет. Оглядываюсь снова. Никого. Пусто. Только деревья, только снег, только мое дыхание, которое вырывается белыми клубами. Остановилась. Перевела дух. Может, показалось? Может, это просто тень, игра света, паранойя? Может, я придумала себе этого преследователя из-за страха, который крепко связал меня по рукам и ногам. Ужас, накрывший меня, вызвал эту «галлюцинацию»? Или он всё еще здесь, но потерял меня из виду? Или… И тут же – тень передо мной. Я не успеваю закричать. Ноги подкашиваются, я падаю на колени, боль пронзает ледяным острием. Сильная рука хватает меня за плечо, дергает вверх, прижимает к дереву. Спина врезается в кору, из легких вышибает воздух. Запах. Знакомый. Древесный, горький, с нотками мороза. Я поднимаю глаза и вижу его лицо. Белые волосы, острые скулы, голубые глаза, которые сейчас темнее ночи. Каин. Я выдыхаю. Так громко, что, наверное, слышно в академии. Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется страхом. Потому что он смотрит на меня так, будто я сделала что-то непростительное. Будто своим побегом я задела его эго. Будто он прямо сейчас разорвет меня на части. И теперь в голове крутится только одна единственная мысль: кто из них опаснее? Сумасшедший маньяк, вырезающий органы? Или Каин, непонятно как оказавшийся в лесу, играющий со мной в кошки-мышки? – Какого черта ты здесь делаешь? – мой голос звучит резче, чем я хотела. Я сжимаюсь под его взглядом, но тут же натягиваю маску безразличия. Ту, что спасала меня годами. Он не отвечает. Его рука на моем затылке – грубая, властная. Он притягивает мое лицо к своему, так близко, что я чувствую его дыхание на губах. – Ты такая же тихая мышка, – шипит он, и каждое слово врезается в кожу. – Которая сует свой милый носик куда не нужно. – Не называй меня так, – я смотрю на него с ненавистью. Это прозвище он придумал в школе. Тихая мышка. Я тогда была для него игрушкой, которую можно унижать, топтать, выбрасывать. И сейчас это слово режет так же больно. Он наклоняется к моему уху. Его губы касаются кожи, и я вздрагиваю. – Не испытывай меня, – шепчет он. – Я сегодня не в духе. Я пытаюсь оттолкнуть его, упираюсь руками в его грудь. Он не двигается. Как стена. Как скала. Только усмехается – коротко, зло. Его язык скользит по моему уху, влажный, горячий. Я замираю, забываю, как дышать. Он вдыхает – глубоко, жадно, как зверь, который чует добычу. Мой запах. Он вдыхает мой запах. А потом – зубы. Острая боль на шее, там, где бьется пульс. Я вскрикиваю, но он прижимает меня крепче, не дает дернуться. Его губы смыкаются на ранке, втягивают кровь, и это жжение, эта влажность, это его дыхание на открытой ране – все смешивается в один оглушительный, невозможный импульс. – Ты не представляешь, – шепчет он, не отрываясь от моей шеи. Голос низкий, хриплый, он вибрирует прямо на моей коже. Мурашки бегут по телу, от шеи до самых пальцев ног, и я ненавижу себя за то, что не могу их контролировать. – Как мне тяжело сдерживаться, когда ты рядом. И ты не представляешь, насколько темны мои фантазии. – Чего ты хочешь? – шепчу я. Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза. Темнота, бездна, что-то такое, от чего хочется закрыться, спрятаться, сбежать. Его взгляд падает на мои губы. Задерживается. А потом он целует меня. Я должна сопротивляться. Должна оттолкнуть, ударить, закричать. Но вместо этого я отвечаю. Это не нежный поцелуй. Его язык вторгается в мой рот сразу, без спроса, без предисловий. Он облизывает мое небо, и я дрожу, хватаюсь за его плечи, потому что ноги больше не держат. Он пьет меня, как воду в пустыне, и я чувствую, как что-то во мне ломается, тает, течет между ног. Я прижимаюсь к нему. Неуверенно, но прижимаюсь. И чувствую его твердость – через джинсы, через ткань. Он стонет – коротко, сдавленно – и рычит. – Ноги, – командует он. Я обхватываю его талию ногами, и он подхватывает меня, прижимает спиной к дереву. Мои руки сами собой оказываются у него на шее. Я чувствую, как бьется его пульс – быстро, как у зверя перед прыжком. Мы целуемся снова. Или продолжаем. Я уже не понимаю, где кончается один поцелуй и начинается другой. Я тону в нем, в его вкусе, в его запахе, в его руках, которые уже не на моей спине, а на поясе джинсов. Он расстегивает ширинку. Резко, грубо, как будто боится, что я передумаю. Его пальцы проскальзывают под ткань трусиков, находят то, что ищут, и я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи. – Мне жизненно необходима твоя киска, – шипит он мне в губы. – Ты же не будешь против, грешница? Я не успеваю ответить. Его палец проникает внутрь, и я теряю способность говорить. Он скользит медленно, мучительно, чувствует, как я сжимаюсь вокруг него. – Какая узкая, – шепчет он. Его голос – струна, натянутая до предела. – Какая влажная. Его рука у меня под футболкой, он задирает ее, спускает лифчик, и холодный воздух касается сосков. Я вздрагиваю, а он наклоняется и берет один в рот. Горячий, влажный, его язык кружит вокруг, и я хнычу, потому что воздуха нет, совсем нет, только он, только его руки, только его губы. Ветер дует ледяной струей, и контраст между его ртом и холодом на влажной коже сводит с ума. Он добавляет второй палец. Я чувствую, как растягиваюсь, как мои стенки пульсируют вокруг него, как соки текут по руке, и он это чувствует, и это его заводит еще больше. – Твои соки текут мне на руку, – рычит он. – Ты чувствуешь, какая ты мокрая? Это все для меня? Он сгибает пальцы внутри, находит ту точку, от которой мир переворачивается, и давит, кружит, мучает. – Ты девственница? – спрашивает он, и его голос – хриплый, чужой. Я молчу. Не могу говорить. Могу только дышать, только чувствовать, только сжимать его плечи, чтобы не упасть. – Можешь не отвечать, – его голос – в темноте, у моего уха, на моей шее, везде. – Я и так это чувствую. Я зажмуриваюсь, потому что стыдно, потому что это правда, потому что он знает, чувствует, владеет. Его большой палец находит клитор. Нажимает. Кружит. Внутри – два пальца, они двигаются в такт, в том ритме, который я не знала, но тело понимает без слов. – Ты кончишь, – говорит он. Это не вопрос. Это приказ. – Сейчас. И я кончаю. Мир взрывается белым светом. Нет леса, нет ночи, нет холода. Есть только волна, которая поднимается откуда-то из глубины, захлестывает с головой, выбивает из легких крик, который он заглушает поцелуем. Я дрожу в его руках, мои ноги сжимают его талию, пальцы вцепились в волосы, и я чувствую, как пульсирует внутри, сжимается вокруг его пальцев, и это длится, длится, длится... Когда я открываю глаза, он смотрит на меня. В темноте его глаза – два ледяных огня. – Это только начало, – шепчет он. – Не думай, что я отпущу тебя после одного раза. Я смотрю на него и не могу дышать. Потому что знаю – это правда. Потому что чувствую то же самое. Потому что пропасть между ненавистью и желанием оказалась слишком узкой, чтобы в ней можно было удержаться.

***

Утренние солнечные лучи бьют прямо в глаза, наглые, золотые, совершенно несправедливые. Я щурюсь, пытаюсь спрятаться под одеялом, но свет все равно пробивается, лезет под веки, напоминает, что новый день уже начался, а я не готова. Не готова к этому дню. Не готова к тому, что случилось вчера. Не готова к тому, что внутри, в самом глубоком, самом запретном месте, все еще пульсирует, отзывается дрожью, жаром, стыдом. Я разлепляю глаза. Комната залита солнцем, наша гирлянда уже не горит, и в этом свете все выглядит почти нормально. Кровати, книги, пледы, косметика Агаты на столе. Обычное утро. Если бы не голоса. Вики и Агата сидят на кровати, склонившись друг к другу, и их голоса – это не обычное утреннее бормотание. В них паника. Настоящая, неприкрытая, холодящая кровь паника. Вики бледна, пальцы сжимают край одеяла, и я вижу, как они дрожат. Агата – обычно такая громкая, такая живая – сейчас говорит тихо, быстро, и в ее голосе – что-то, чего я никогда не слышала. Сон улетает мгновенно. – Что случилось? – я сажусь на кровати, голос хриплый, но я заставляю его звучать четко. Вики поднимает на меня глаза. В них – ужас. Настоящий, животный ужас, который она даже не пытается скрыть. Вики Уокер, ледяная королева, которая всегда держит лицо, которая никогда не показывает слабости, сейчас выглядит так, будто земля уходит у нее из-под ног. – Ади пропал, – говорит она, и голос срывается. – Вчера не появлялся. Ноа сказал, он даже ночью не пришел. Просто... испарился. Вчера утром. – Что? – я смотрю на нее, и слова не укладываются в голове. Ади. Рыжий, вечно смеющийся Ади, который кидался мемами, который мог разрядить любую обстановку, который... – Ноа обзвонил всех, – Агата сжимает руки так, что костяшки белеют. – Никто не видел его со вчерашнего утра. Телефон не отвечает. Он просто... исчез. Исчез. Как Чейз. Как те, кого находят потом пустыми. Как... – Полиция знает? – мой голос звучит ровно, но внутри все сжимается в ледяной ком. – Ноа звонил, – Вики встает, подходит к окну, смотрит куда-то вдаль. – Они сказали, подождать. Может, просто загулял. Может... – Может, он просто загулял, – повторяет Агата, и в ее голосе – столько надежды, что больно слышать. – Может, ничего страшного. Мы молчим. Я смотрю на них – Вики, которая пытается держаться, но руки дрожат. Агату, которая сжимает плед, будто он может ее спасти. И думаю о том, что вчера, пока они сидели здесь и ждали, пока Агата с Эзрой лазили по подвалу и видели кровь на стенах, пока я бродила в лесу, пока Каин... Мысль о Каине обжигает, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Вчера. После леса. После всего. Он нес меня на руках до самого общежития, я помню, как его дыхание касалось моего лица, как его пальцы сжимали мою талию, как он сказал: «Пойдем ко мне. Я живу один». И я почти согласилась. Почти. Потому что в его глазах было что-то, от чего внутри все переворачивалось, и хотелось сказать «да», сказать «забери меня», сказать «сделай это снова». Я сказала, что мне плохо. Что нужно вернуться. Что девочки будут волноваться. Он смотрел на меня долгим взглядом, а потом кивнул. Но не отпустил. Довел до самой двери, ждал, пока я войду. И только потом ушел. Я помню, как зашла в комнату. Девочки уже спали. Агата, наверное, так и не смогла уснуть после того, что видела в подвале – кровь на стенах, старые пятна, следы того, как тащили Чейза. Она лежала с открытыми глазами, но я сделала вид, что не заметила. Легла на кровать и долго смотрела в потолок, чувствуя его запах на своей коже, его губы на своей шее, его пальцы внутри. И думала о том, что мир перевернулся. И что я не знаю, как жить дальше. Сейчас, глядя на Вики и Агату, на их панику, на их страх, я чувствую, как где-то глубоко, на самом дне, что-то щелкает. Кроссовок. Тот, что я нашла в лесу. Тот, что я засунула в рюкзак, чтобы обладать, чтобы знать, чтобы... Я бледнею. Чувствую, как кровь отливает от лица, как холод разливается по венам. – Лэйн? – голос Агаты звучит встревоженно. – Ты чего? – Ничего, – говорю я, и это звучит неубедительно. Я краснею. Потому что следом за холодом приходит жар. Каин. Его руки. Его губы. Его голос, который шептал: «Не испытывай меня». Вчерашнее. Все вчерашнее. – Просто... – Ты белая как мел, а сейчас красная как помидор, – Агата смотрит на меня с подозрением. – Что с тобой? – Ничего, – повторяю я, встаю с кровати, подхожу к столу, где лежит рюкзак. Пальцы дрожат, когда я расстегиваю молнию. Кроссовок внутри. Грязный, в снегу, со следами засохшей грязи. Я вытаскиваю его, и в комнате наступает тишина. – Я нашла это вчера, – говорю я, и слова даются с трудом. – В лесу. У озера. – В лесу? – Агата смотрит на меня, и в ее глазах – ужас, смешанный с непониманием. – Ты ходила в лес? Ночью? Одна? После всего, что случилось? После того, что мы видели в подвале? Ты совсем... – Я... – я не знаю, что сказать. Не могу сказать правду. Не могу рассказать, что пошла туда, потому что видела полицию, потому что хотела знать, потому что не могла сидеть здесь, когда Агата с Эзрой лазили по подвалу и нашли кровь, а я... я просто ждала. Не могла больше ждать. – Лэйн, – Вики подходит ко мне, берет кроссовок, рассматривает. – Чей это? – Не знаю, – честно отвечаю я. – Нашла в кустах. Недалеко от озера. – Ты понимаешь, что это может быть улика? – голос Вики становится жестче. – Что это может быть связано с Ади? Или с тем, кто убил Чейза? – Я не знаю, – говорю я. – Я просто... я нашла это. И подумала, что это может быть важно. Что если я оставлю, его найдут. Или не найдут. Я не знала, что делать. Я хотела сначала понять, – мой голос звучит тихо. – Понять, что здесь происходит. Понять, кто это. – И поняла? – голос Вики – шепот. – Нет. – Я смотрю на кроссовок в ее руках. – Но, может, это поможет. Мы молчим. В комнате тихо, только часы тикают на стене. Агата смотрит на меня, на Вики, на кроссовок. Потом говорит: – Мы не можем отдать это полиции. – Что? – я смотрю на нее. – Если мы отдадим кроссовок полиции, они спросят, где ты его нашла. И ты расскажешь про лес. Про ночь. Про то, что ты там делала. И тогда они узнают, что мы были в подвале. Что нашли кровь. Что... – И что? – Вики смотрит на нее. – Мы нарушили комендантский час. Нас накажут. Но если это поможет найти Ади... – А если не поможет? – Агата встает, подходит к окну. – Если это просто чей-то старый кроссовок? Если мы расскажем, а они ничего не найдут, и тогда уже не будут искать? Или, может, это ловушка? Может, тот, кто убил Чейза, специально оставил это, чтобы мы нашли? – Ты думаешь, он знал, что я пойду в лес? – я смотрю на нее. – Я не знаю, – Агата поворачивается ко мне. В ее глазах – слезы. – Я ничего не знаю. Я только знаю, что мы видели кровь. В подвале. Кровь Чейза. И что теперь Ади пропал. И что я... я не могу сидеть и ждать, пока полиция что-то сделает. Но и доверять им.… после того, как они так долго не могли найти того, кто убивал людей десять лет назад... – Ты думаешь, это тот же? – Вики смотрит на нее. – Не знаю, – Агата садится на кровать, обхватывает себя руками. – Но если это он, то полиция его уже не нашла. А теперь он снова здесь. И мы... Она замолкает. Я смотрю на кроссовок в руках Вики. На его грязную подошву, на развязанный шнурок, на пятна, которые могут быть чем угодно – грязью, кровью, еще чем-то. – Мы должны что-то сделать, – говорю я. – Не можем просто сидеть. – Что? – Вики смотрит на меня. – Что мы можем сделать? Я молчу. Потому что не знаю. Потому что знаю только одно: я нашла кроссовок. В лесу. Где водили тело Чейза. Где, возможно, сейчас Ади. Или тот, кто его забрал. – Я должна была сказать полиции, – говорю я тихо. – Я знаю. Но я... я хотела понять. Хотела знать. И теперь... – Теперь мы знаем больше, – Агата смотрит на меня. – Мы знаем, что кто-то был в лесу. Что, возможно, это связано с Ади. И что мы не можем доверять полиции. Не полностью. – И что? – Вики сжимает кроссовок. – Мы сами будем расследовать? Как вчера в подвале? – Вчера мы нашли кровь, – Агата смотрит на нее. – Мы не нашли убийцу, но мы нашли след. И сегодня Лэйн нашла кроссовок. Это не случайность. Я думаю, что мы должны проверить, – она говорит твердо. – Не идти в полицию, пока не поймем, что это. Может, это просто чья-то обувь. А может, это то, что поможет нам найти Ади. – Или то, что приведет убийцу к нам, – тихо говорит Вики. Мы молчим. Я смотрю на кроссовок, на Агату, на Вики. Вспоминаю вчерашний лес, темноту, тень, которая шла за мной. И Каина. Его руки. Его губы. Его голос: «Не испытывай меня». – Мы должны быть осторожны, – говорю я. – Не делать глупостей. Не лезть туда, где опасно. – Как ты вчера? – Агата смотрит на меня. – Как ты в подвал, – отвечаю я. Она усмехается. Горько, но усмехается. – Ладно, – Вики смотрит на нас. – Мы не идем в полицию. Но мы не идем и в лес. Не сегодня. Сначала нужно понять, что это за кроссовок. Может, Ноа узнает? Может, это Ади? – Да, – киваю я, беру кроссовок, кладу обратно в рюкзак. Пальцы все еще дрожат. В голове – каша. Ади пропал. Кроссовок в лесу. Каин. Вчерашнее. Все это перемешивается, не укладывается, давит. – Я спрошу. – Лэйн, – голос Агаты звучит тихо, почти шепотом, когда мы собираемся выходить. – Ты в порядке? Ты какая-то... не такая. И не говори, что это из-за Ади. Я тебя знаю. Я смотрю на нее. Хочу сказать, что все нормально. Что я в порядке. Что ничего не случилось. Но слова застревают в горле. – Все будет хорошо, – говорю я вместо этого. – Мы найдем его. Она смотрит на меня долгим взглядом. Она знает, что я что-то скрываю. Но не спрашивает. И за это я благодарна. Мы выходим в коридор. Солнце светит ярко, заливает все золотом, и это кажется неправильным. Слишком светлым для такого дня. Впереди – допрос Ноа. Впереди – вопросы, на которые у меня нет ответов. Впереди – кроссовок в рюкзаке, который может быть уликой. Или просто обувью. Я не знаю. Я ничего не знаю. Кроме того, что мир перевернулся. И что я больше никогда не буду прежней.

POV Одри

Большой зал академии – место, где обычно проходят торжественные собрания, вручения наград и прочие мероприятия, от которых у меня сводит скулы от необходимости улыбаться и делать вид, что мне не все равно. Сегодня здесь пахнет полированным деревом, пылью и чужими духами. Студенты собираются группами, перешептываются, косятся на сцену, где уже расставлены стулья для преподавателей. Я вхожу и сразу сканирую пространство. Агата машет мне с третьего ряда, но я качаю головой – сяду ближе к выходу. На всякий случай. Мало ли что. Последние дни превратились в сплошной хаос. Ади пропал. Кроссовок, который Лэйн нашла в лесу, оказался его – Ноа подтвердил, его лицо было белым как мел, когда он это сказал. Агата с Эзрой нашли кровь в подвале. Чью? Чейза. Или ту, что оставил убийца. Или ту, что... я не хочу думать. Не хочу представлять, что могло случиться с Ади. С веселым, дурашливым Ади, который кидался мемами и умел разрядить любую обстановку. Я сажусь на жесткий стул, поправляю юбку. Сегодня я надела свою любимую водолазку – черную, облегающую, и юбку-карандаш. Волосы собраны в высокий пучок, очки на месте. Деловой образ. Профессиональный. Я готова. В зале шумно. Студенты обсуждают конкурс, проекты, кураторов. Кто-то нервничает, кто-то, наоборот, развалился на стуле с видом победителя. Я замечаю знакомые лица. Вот Вики – она сидит в первом ряду, идеальная, как всегда. Рядом с ней Люцифер, который что-то шепчет ей на ухо, и она злится, но не отодвигается. Вот Лэйн – в углу, незаметная, как тень. Она смотрит в телефон, но я знаю, что она не читает. Ее взгляд пуст. Ади нет. Конечно, нет. Он пропал. И никто не знает, где он. Мысль об этом сверлит затылок, но я отгоняю ее. Сейчас не время. Сейчас – конкурс. Рекомендации. Будущее. Я не могу позволить себе думать о плохом. Я должна думать о том, что будет дальше. О том, как вырваться. О том, чтобы никогда, никогда не возвращаться в тот ад, из которого я выползла. На сцену выходит ректор Ребекка Уокер. Высокая, статная, в строгом костюме. Она смотрит на зал поверх голов, и в ее взгляде – сталь. Мать Вики. Женщина, которая управляет этим местом железной рукой. – Доброе утро, студенты, – ее голос разносится под сводами, не требующий микрофона. – Я вижу, что собрались почти все. Прежде чем мы перейдем к конкурсу, я должна сделать важное объявление. В зале становится тихо. Так тихо, что слышно, как скрипят стулья. – Как вы знаете, один из наших студентов, Адриан Коул, не появлялся в академии с прошлого вечера. Полиция уведомлена, ведется поиск. Если у кого-то есть информация о его местонахождении, просьба незамедлительно сообщить деканату, – Шепот прокатывается по рядам. Кто-то ахает, кто-то переглядывается. Я сжимаю пальцы на подлокотниках стула. Ади. Его имя произнесено вслух, официально, и от этого становится еще страшнее. – Мы надеемся на лучшее, – продолжает Ребекка, и в ее голосе нет надежды. Только констатация факта. – Прошу сохранять спокойствие и не поддаваться панике. Академия принимает все необходимые меры. Она делает паузу, обводит зал взглядом. – Теперь к конкурсу. Как вы знаете, на прошлой неделе принимались заявки на участие в исследовательском проекте. Сегодня мы объявим десять студентов, которые будут работать в паре с кураторами – нашими преподавателями. Проект продлится весь семестр, лучшие работы получат рекомендации для поступления в магистратуру и стажировки в ведущих компаниях. Я выпрямляюсь. Рекомендации. Стажировки. Будущее. Ради этого я здесь. Ради этого я пахала в школе, пока другие гуляли. Ради этого я сбежала из дома отца. Ради этого я готова на все. – Однако, – Ребекка поднимает руку, привлекая внимание, – есть важное дополнение. Студенты, обучающиеся на бюджетной основе, участвуют в проекте без права отказа. Это часть вашей академической нагрузки и условие сохранения стипендии. Вы должны доказать, что достойны места, которое занимаете. Я чувствую, как внутри все сжимается. Бюджетники. Мы с Лэйн. Без права отказа. Не то чтобы я собиралась отказываться, но сам факт... они хотят, чтобы мы доказали. Чтобы мы работали в два раза больше. Чтобы не смели расслабляться. Я смотрю на Лэйн. Она сидит неподвижно, лицо – маска. Но я вижу, как побелели ее пальцы, сжимающие край стула. Она тоже все поняла. – Имена будут объявлены в алфавитном порядке, – Ребекка кивает секретарю, и та разворачивает лист. – Прошу выходить к сцене после объявления. Начинается чтение. Фамилии тянутся одна за другой. Я сжимаю пальцы, жду. Алфавитный порядок. Моя фамилия на «Р». Не скоро. – ...Миллер, – объявляет секретарь. Лэйн. Она поднимается медленно, как будто нехотя. Ее лицо ничего не выражает, но я знаю – она в ярости. Не потому что выбрали. Потому что не спросили. Потому что у нее нет выбора. – ...Райт, – следующая. Я встаю. Поправляю юбку, поднимаю голову. Иду к сцене, чувствуя взгляды на себе. Завистливые, восхищенные, равнодушные. Мне все равно. Я здесь. Я докажу. Я всегда доказывала. На сцене уже стоят остальные. Лэйн – в стороне, отстраненная. Вики и Агата – ближе к центру. Я встаю в ряд, оглядываюсь. Десять человек. Десять, кому выпал шанс. Или приговор. – Теперь кураторы, – Ребекка кивает в сторону, и из-за кулис выходят преподаватели. Я смотрю на них. Знакомые лица. Профессор Мартин, который ведет у нас экономику. Пожилая женщина с кафедры иностранных языков. Мужчина средних лет, кажется, с факультета права. И... Давид Коллинз. Он выходит последним. Легкая небритость, рубашка с закатанными рукавами, ямочки на щеках. Он смотрит на сцену, на студентов, и его взгляд скользит по лицам. Останавливается на мне. На секунду – только на секунду – в его глазах мелькает что-то. Удивление? Интерес? Я не знаю. Но мое сердце делает кульбит. – Распределение пар будет следующим, – секретарь разворачивает другой лист. – Каждому студенту назначается куратор. Прошу внимательно слушать. Она начинает читать. Фамилия – имя преподавателя. Я слушаю, затаив дыхание. – ...Миллер – профессор Мартин. – ...Уокер – профессор Мартин. – ...Харрис – миссис Лоуренс. – ...Райт – профессор Коллинз. Я смотрю на Давида. Он смотрит на меня. В его глазах – легкая усмешка, как будто он знает, о чем я думаю. – Это не моя инициатива, – говорит он тихо, когда я подхожу к нему после объявлений. – Список составлял деканат. – Я и не думала, что ваша, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но я рада. У вас интересные лекции. – Вы льстите мне, мисс Райт. – Я констатирую факт, профессор. Он усмехается. Ямочки на щеках становятся глубже. – Тогда, раз вы так высоко оцениваете мои лекции, надеюсь, вы не против работать со мной над проектом. Хотя, насколько я понимаю, у бюджетников нет выбора. – Выбора нет ни у кого, – говорю я. – Но, если бы он был, я выбрала бы вас. Он смотрит на меня долгим взглядом. В зале уже шумно, студенты расходятся, кто-то обсуждает распределение, кто-то поздравляет друзей. – Сегодня после занятий, – говорит Давид. – Зайдите в мой кабинет. Обсудим тему проекта и расписание. Вас устроит? – Вполне, – киваю я. – Тогда до встречи. – До встречи, профессор. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Чувствую его взгляд на своей спине. И делаю то, что не планировала. Слегка покачиваю бедрами. Чуть больше, чем обычно. Намеренно. И, когда прохожу мимо него, подмигиваю. Коротко. Едва заметно. Так, чтобы он не был уверен, что ему не показалось. Я не оглядываюсь. Но я знаю – он смотрит.

***

В коридоре меня нагоняет Агата. – Ты это видела? – шепчет она, сверкая глазами. – Твой куратор – Давид Коллинз! Тот самый Давид Коллинз, на которого ты смотришь на лекциях с таким видом, будто... Я ничего не говорю. Я просто... – она закатывает глаза. – Ты подмигнула ему. Я видела. – Тебе показалось. – Мне не показалось. Ты подмигнула. И бедрами виляла. – Агата. – Ладно, ладно. – Она поднимает руки. – Но ты будешь с ним работать. Весь семестр. Проект. Рекомендации. А ещё это условие сохранения стипендии. Бюджетники. Вас хотят закопать. Работайте, доказывайте, выкладывайтесь. А мы, платники, можем расслабиться. – Ты никогда не расслабляешься, – замечаю я. – Это да. Но у меня есть выбор. А у вас с Лэйн – нет. Я смотрю на Лэйн. Она идет впереди, одна, быстрым шагом. Ее спина прямая, голова поднята. Но я вижу, как напряжены ее плечи. Она зла. Не на конкурс. Не на кураторов. На систему. На то, что ее снова загнали в угол. – Лэйн, – окликаю я. Она оборачивается. В ее глазах – пустота. – Ты как? – Нормально, – отвечает она. – Профессор Мартин – неплохой вариант. По крайней мере, он не будет лезть с лишними вопросами. – Ты рада, что участвуешь? – Я рада, что у меня есть выбор, – говорит она и уходит. Я смотрю ей вслед. Агата вздыхает. – Она в порядке? – Не знаю, – честно отвечаю я. – Никто из нас не в порядке. Мы идем к выходу, и я чувствую, как внутри разливается тепло. Не от солнца. От того, что впереди – встречи. Разговоры. Время, проведенное рядом с ним. Я не должна. Я знаю. Он преподаватель. Я студентка. Это неправильно. Это опасно. Но сердцу все равно. Я думаю о его глазах, о его усмешке, о том, как он произносит мое имя. И о том, что сегодня после занятий мы будем вдвоем. В его кабинете. – Одри, – Агата толкает меня локтем. – Ты витаешь в облаках. – Я думаю о проекте, – вру я. – Конечно. О проекте. Она смеется. Я улыбаюсь. И мы выходим на солнце, которое светит так ярко, что кажется – все будет хорошо. Даже когда знаешь, что это не так.

***

Библиотека погружена в тот особый послеобеденный полумрак, когда солнце уже не пробивается сквозь тяжелые шторы, а лампы еще не зажгли. Мы сидим за нашим обычным столом в самом углу – я, Агата, Вики и Лэйн. Вокруг никого, только стеллажи с книгами и тишина, которую мы пытаемся заполнить разговорами. – ...и тогда он говорит: «Это не кофе, это жидкий страх с пенкой», – Агата заканчивает свою историю, и я выдавливаю улыбку. – Ади бы понравилось, – говорит Вики тихо. И тут же замолкает, потому что имя Ади повисает в воздухе, тяжелое, как камень. Мы все его боимся. Боимся произносить вслух. Боимся думать о том, где он сейчас. Боимся, что следующий звонок будет от полиции. Или что звонка не будет вообще. – Ноа сказал, они обыскали весь кампус, – Лэйн смотрит в стол. – Ничего. – Полиция говорит, что делают все возможное, – Вики сжимает кружку с чаем. – Но мы знаем, что это значит. Что они ничего не найдут, – заканчивает Уокер. – Как не нашли того, кто убивал десять лет назад. Тишина. Агата теребит край своей кофты, Вики смотрит в окно, Лэйн застыла, глядя в одну точку. Я чувствую, как напряжение висит в воздухе, густое, липкое, как патока. Мы пытаемся говорить о пустяках – о лекциях, о преподавателях, о дурацких домашних заданиях, – но каждые пять минут кто-то замолкает на полуслове, и мы все смотрим в сторону, как будто ждем, что Ади сейчас войдет, улыбнется, скажет что-то смешное. Но он не входит. – Может, все-таки стоит отнести кроссовок следователям? – голос Вики звучит неуверенно, что для нее редкость. – И сказать, что Лэйн нашла его в лесу? – Агата поднимает голову. – А она что там делала? Нарушала комендантский час? Лазила по лесу одна? Нас же накажут! – Ади важнее наказания, – Вики смотрит на нее. – Если кроссовок поможет... – Не поможет, – Лэйн обрывает ее. Голос холодный, как лед. – Если бы полиция умела находить улики, они бы уже нашли того, кто убил Чейза. И тех, кто убивали раньше. А они не нашли. И не найдут. – Ты не можешь знать, – Вики повышает голос. – Могу. – Лэйн поднимает на нее глаза. В них – пустота и сталь. – Я знаю, потому что если бы они умели работать, они бы уже были здесь. С обысками. С допросами. А они просто... ждут. Как и мы. Мы молчим. Я смотрю на Лэйн, на ее бледное лицо, на руки, сжатые в кулаки. Она права. И от этого еще страшнее. Мой телефон вибрирует. Я смотрю на экран. Неизвестный номер. Сообщение. Открываю. «Передай своим соседкам, Одри. Ваша милая компания юных детективов должна перестать совать свой нос куда не следует. Особенно к следователям. Вы же не хотите, чтобы ваш рыжий дружок пострадал еще больше? Умные девочки молчат и ждут. Глупые – теряют друзей. Выбирайте, малышки. Следующий кроссовок может быть с ногой внутри.» Мир останавливается. Я смотрю на экран, и буквы плывут перед глазами. Сердце пропускает удар, потом колотится где-то в горле. Пальцы холодеют, в висках стучит кровь. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу... – Одри? – голос Лэйн прорывается сквозь шум в ушах. – Что с тобой? Ты белая как мел, – Она заглядывает в мой телефон. И я вижу, как меняется ее лицо. Пустота исчезает, сменяется ужасом. Она выхватывает телефон у меня из рук. – Это же... – ее голос срывается. Она показывает экран Агате и Вики. Я смотрю на их лица. Как бледнеет Агата, как Вики прижимает руку ко рту. – Боже, – шепчет Агата. – Боже. – Кто это? – Вики смотрит на меня. – Кто это написал? – Не знаю, – мой голос чужой, хриплый. – Номер незнакомый. – Он знает про кроссовок, – Лэйн сжимает телефон. – Значит, он знает, что мы нашли. Или... или он был там. В лесу. – Или он следил за тобой, – Агата смотрит на нее. – Когда ты ходила. Мы молчим. Я смотрю на телефон в руках Лэйн, на экран, где светятся слова. «Следующий кроссовок может быть с ногой внутри». Это не просто угроза. Это обещание. Это знак, что он знает. Что он следит. Что он может добраться до нас. – Что нам делать? – Вики смотрит на нас. – Ничего, – Лэйн отдает мне телефон. – Мы ничего не делаем. Не идем в полицию. Не суем нос. Ждем. Ждем, когда он ошибется. Я смотрю на экран, на слова, которые въелись в сетчатку. Потом перевожу взгляд на часы. – Мне пора, – говорю я, вставая. – У меня встреча с профессором Коллинзом. Через пять минут. Если я не приду, он подумает, что что-то случилось. Или спросит. Или... я не знаю. Но я должна делать вид, что ничего не произошло. – Ты права, – Вики кивает. – Иди. Мы здесь все обсудим. Будь осторожна. Я киваю, хватаю рюкзак и почти бегу к выходу. В голове – каша. Слова угрозы. Лица подруг. И его кабинет. Встреча. Он.

***

Коридоры академии пусты. Мои шаги гулко отдаются от стен, и я стараюсь дышать ровно. В груди – холод, но я заставляю себя думать о проекте. О теме. О расписании. О чем угодно, только не об этом дурацком сообщении, не об Ади, не о том, что кто-то следит. Кабинет Давида на третьем этаже. Я поднимаюсь по лестнице, останавливаюсь у двери, стучу. – Войдите, – его голос. Низкий, спокойный. От него внутри что-то расслабляется, и я ненавижу себя за это. Вхожу. Он сидит за столом, но когда видит меня, встает. Рубашка с закатанными рукавами, легкая небритость, глаза – серо-зеленые, с крапинками, и в них – улыбка. – Мисс Райт. Вы вовремя. Я уже начал думать, что вы передумали. – Я никогда не отказываюсь от возможностей, профессор, – говорю я, садясь напротив. – Вы бледны. – Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом наклоняет голову. – Все в порядке? – Все отлично, – вру я. – Просто день был долгий. – Хорошо. Тогда к делу. – Он садится, открывает ноутбук. Не верит. Я вижу. Но ничего не спрашивает. – Тема проекта – «Психология свидетелей. Факторы, влияющие на достоверность показаний». Что думаете? – Думаю, что это слишком широко, – отвечаю я, возвращаясь в профессиональное русло. – Можно сузить до «Влияние стресса на формирование ложных воспоминаний». Он поднимает бровь. – Конкретно. Мне нравится. Продолжайте. – Есть исследования, что в состоянии стресса мозг перезаписывает воспоминания, подменяя реальные детали вымышленными. Можно провести эксперимент – смоделировать стрессовую ситуацию и проверить, насколько показания участников будут отличаться от реальных событий. – Этично? – он усмехается. – А мы никому не скажем, – улыбаюсь я. Он смеется. Коротко, но искренне. – Вы опасны, мисс Райт. – Я предпочитаю слово «амбициозна». – Опасные амбиции. – Он смотрит на меня поверх ноутбука. – Мне это нравится. Мы работаем. Обсуждаем методы, сроки, литературу. Я чувствую себя в своей стихии – анализировать, структурировать, доказывать. Он слушает внимательно, задает вопросы, спорит, соглашается. Я ловлю себя на том, что смотрю на его руки – сильные, с длинными пальцами, – и думаю о том, как они держат ручку, как перелистывают страницы. И о том, как они могли бы... – Мисс Райт? – его голос возвращает меня в реальность. – Да? – Я спросил, удобно ли вам встречаться по вторникам и четвергам после пар. – Да. Вполне. – Тогда решено, – он закрывает ноутбук. – Я подготовлю список литературы к нашему следующему занятию. Вы пока подумайте над дизайном эксперимента. – Хорошо, – я встаю. Он встает тоже. Мы стоим друг напротив друга, и между нами – стол. Но я чувствую его близость. Его запах – кофе, кожа, что-то древесное. Он смотрит на меня, и в его глазах – не только профессорское внимание. Что-то еще. Что-то, от чего сердце бьется быстрее. – Профессор Коллинз, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем я планировала. – Спасибо за возможность. Я... я ценю это. – Вы цените возможность или меня? – он усмехается, и в этой усмешке – вызов. – И то, и другое, – отвечаю я, не отводя взгляда. Он смотрит на меня. Долго. В кабинете тихо, только часы тикают на стене. Я чувствую, как воздух становится плотнее, как напряжение растет, как между нами протягивается нить – тонкая, горячая, опасная. – Будьте осторожны, мисс Райт, – говорит он наконец. – Амбиции – это хорошо. Но они могут привести туда, куда вы не готовы идти. – А вы готовы? – спрашиваю я. Он молчит. Потом отводит взгляд первым. – До четверга, Одри. – До четверга. Я разворачиваюсь и иду к двери. Чувствую его взгляд на своей спине. На этот раз я не покачиваю бедрами. Не подмигиваю. Я просто ухожу, оставляя его в кабинете, с его мыслями, с его взглядом. В коридоре я прислоняюсь к стене. Сердце колотится. Щеки горят. Внутри – бабочки. Глупые, дурацкие бабочки, которые не должны быть здесь, не сейчас, не после того сообщения, не после всего, что происходит. Но они есть. И я ничего не могу с ними сделать. Я иду обратно в библиотеку, к девочкам. К страху. К угрозам. К неизвестности. Но в груди – тепло. От его голоса. От его взгляда. От того, как он сказал мое имя. Давид. Я не должна. Я знаю. Но сердцу все равно.